docbatler

Талантливый человек — талантлив во всем

Sun, 08 Nov 2009 15:27:23 GMT

Николай Степанович Таганцев начитал интереснейшие лекции по уголовному праву в Императорском училище правоведения. В 1902 году вышла отдельная книга.

Читая про устройство тюрем в 19-м веке наткнулся на упоминание и поныне действующей Pentonville Prison (в замечательной книге Романюка «Русский Лондон» в слове Pentonville пропущена последняя буква; наборщики-балбесы).

О чем я?.. Да, вспомнил историю второй отсидки В.Л. Бурцева. Это когда он в третьем номере «Народовольца» намекал на убийство Николая II-го. Как говорится, «всех достал», и англичане дали «революционному Торквемаде» 1,5 года тюрьмы. Мало кто знает об этом: тюремное время литератор коротал щипая пеньку и изучая вязание (Каторга и ссылка, 1924, №5, Стр. 122.).

Сейчас модны тюремные музеи. Интересно, есть ли в Pentonville Prison такой музей, и не сохранились ли там (как экспонаты) теплые носки, кофты или шарфы работы пламенного цареубийцы?

Это первая ходка — в Иркутскую губернию. Вязаных вещей не наблюдается.

О собаках и матросах

Sat, 31 Oct 2009 04:28:49 GMT

Потрясающе интересные воспоминания.

Георгий Данилович Светлани. Родился в 1895. В 1903 отец отдал его в школу юнгов (именно так произносили при «царизме»), — в Гвардейский экипаж. Мальчишку приписали к знаменитому «Штандарту». Там с юнгой Пиньковским (фамилию Светлани взял в 1925) подружился цесаревич Алексей…

Вот один из ярких эпизодов книги (год 1908-й):

<…> встреча с английским королем стала для меня роковой. Когда он впервые посетил «Штандарт», прикатив в Россию на своей роскошной яхте «Виктория», я стоял фалгребным на царском трапе. У короля в руках была плетеная корзинка. Я хотел было освободить этого пузатого дядьку от ноши и взять из его рук корзинку, но тот отпихнул меня в сторону, принял рапорт и, всем на удивление, стал обходить линию фронта с корзинкой в руках. Когда король встретился с Алексеем, то присел на корточки и откинул крышку корзинки. Оттуда выскочила крохотная собачонка породы шпиц. Это было неожиданно и смешно, все заулыбались, каждому захотелось приласкать эту чудненькую, лохматенькую псиночку.

За шустрый характер собачку назвали Бойкой. Но стервой она оказалась невероятной. На всех кидалась, кусалась, постоянно лаяла. Деревенько три раза порвала штанину сверху донизу. Юнги от нее отбрыкивались, но за это их ставили часа на два, на три «сушиться» на солнцепеке. Бойку они возненавидели, поэтому однажды решили устроить ей темную.

— Пиньковский, ты свой в доску, Бойка к тебе попривыкла. Замани ее к нам в кубрик, и мы там ее немножко приласкаем...

Собака как раз шмыгала рядышком с кубриком юнгов в свитском коридоре. Я похлопал себя по ляжкам и покликал ее. Бойка, наверное, подумала, что ей дадут что-нибудь вкусненькое, и пошла за мной в кубрик. Тут на нее быстренько набросили одеяло и стали лупить чем ни попадя. В общем, натешились вдоволь. Я даже растерялся — не ожидал такого поворота событий. Собачонка вышла из кубрика, словно пьяная баба, шатаясь из стороны в сторону и еле волоча ноги. Говорить она не умела, и все решили, что этот номер у них пройдет.

Но не прошел он для меня. Память у Бойки оказалась сильнее собачьего нюха.

Утром, после завтрака, вся царская детвора должна была отправиться на береговой отдых. У трапа стоял пришвартованный катер, в нем уже восседали Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия, Алексей, Деревенько, Вишнякова и другие приближенные. Катер не отваливал в ожидании меня... Я же задержался по причине добывания продуктов: картошки, соли, хлеба, масла - мы ежедневно пекли картошку на углях и уплетали ее за обе щеки. На минутку прибыл бы раньше, ничего, может, и не случилось бы. Но как только я появился, откуда-то вышмыгнула Бойка и с лаем кинулась на меня. Поначалу все засмеялись. Я защищался от укусов собаки, бросил корзину с провизией, повис на вантах, качнулся и так ей сильно угодил сапогом в бок, что Бойка опрокинулась, трахнулась башкой о какую-то железяку, взвизгнула и повалилась замертво.

От такого финала все онемели. Командир Чагин подошел ко мне и, хотя раньше никогда даже не повышал голоса, прошипел:

— Пшшшел вон отсюда! Катеру приказали отчаливать...

Не знаю, чем утешали Алексея, но если бы не его слезы и невероятная привязанность ко мне, я бы погиб. Меня хотели запороть на берегу, отправить в колонию для малолетних преступников, все меня сторонились, боялись со мной разговаривать.

Начальство ожидало, что скажет Николай Александрович... Но государь молчал и вел себя так, будто ничего не произошло.

Перестраховываясь, раздули из мухи слона. Если бы я был посмелей, побежал бы к наследнику, и никто бы не посмел встать на моем пути, но, как говорится, у страха глаза велики. Приходили мысли даже покончить жизнь самоубийством. Я не пил, не ел, но это никого уже не интересовало.

На другой день, когда уже все спали, я сидел на своем рундуке, смотрел в открытый иллюминатор и думал: а не дать ли мне теку? Доплыть до любого берега я бы смог, жутковато было оказаться на необитаемом острове. Детский страх перед неизвестным меня победил. И тут кто-то потеребил меня за плечо и ласково спросил:

— Ты не спишь? Еле тебя разыскал. Проголодался, небось? Смотри, я еду тебе принес. Ешь, поправляйся... Ничего, Бог помилует...

Это оказался царский лакей-скороход. Он сел рядышком и стал бубнить:

— Беда, Пиньковский... Они, сволочи, рады, что тебя отстранили от наследника, да побаиваются в присутствии государя что-нибудь с тобой сделать. Ждут, когда Их Величество покинет корабль. Прямо не знаю, что тебе и посоветовать... Не удрать ли, пока не поздно? Молись Богу, чтобы Бойка не подохла. Она, окаянная, ничего... Уже жрет... Постараюсь поднять ее на ноги. Говорят, что если Бойка помрет, то и ты должен будешь сдохнуть... Вот гады!.. Ничего, не робей, я все буду узнавать и тебе обо всем докладывать. А что не так — организую побег. Главное, все надо сделать, пока государь находится на яхте. А уедет — пиши пропало. Они, сволочи, в порошок тебя сотрут. Ладно, набирайся сил, ешь больше и надейся на меня. Помни, что у тебя есть хороший защитник...

Я тогда ничего в рот не взял и уснул мертвецки, а наутро на подносе уже ничего не было — юнги все сожрали.

Так продолжалось несколько дней. Скороход все время рассказывал мне последние новости. Собаку, оказывается, списали на излечение во дворец, наследник о ней и не вспомнил. Николай решил отпраздновать тезоименитство Алексея наперекор прошлогодней неудаче, поэтому пребывание их величеств на корабле задержалось. Казалось, что моей судьбой, кроме лакея-скорохода, уже никто не интересовался. Он старался приносить мне побольше лакомств, а юнги охотно их пожирали и поэтому даже были рады всему происходящему, а главное, стали относиться ко мне лучше. Я же никому на глаза не показывался и совсем не выходил на верхнюю палубу подышать свежим воздухом. Да меня никто и не вызывал. Даже регент Василий Михайлович Михайлов, который меня очень любил и гордился моей дружбой с цесаревичем, стал сторониться меня и не вызывать на «спевки».

Вот что натворила проклятая собачонка.

На четвертый или пятый день, под вечерок, вконец истерзанный думами, я сидел в одиночестве на рундуке. Вдруг в кубрик влетел один салажонок и с криком бросился ко мне:

— Пиньковский, черт тебя побери, дуй скорее по свитскому коридору! При выходе из царских хором наверху внутреннего трапа такая волынка поднялась! Там Деревенько, Вишнякова, Вырубова и еще кто-то, они уговаривают наследника. Он психует, ногами топает и требует тебя. Валяй скорее туда, да стащи чего-нибудь из буфета!..

Я рванул, как угорелый, а вслед услышал:

— Только старайся все же никакой сволочи на глаза не попадаться!..

По дороге забежал в буфет, сцапал несколько тарелок, шмыгнул по свитскому коридору и спрятался за трапом. То, что я услышал, потрясло меня до глубины...

— Ваше Высочество, пора спать, уже поздно. Да мы и не знаем, где его искать, — говорила Вишнякова.

— Не дай Бог, папа увидит! Нам всем попадет, — послышался еще чей-то голос, а другие голоса подхватили:

— Пиньковский нехороший, злой! Убил Бойку, играть с тобой не хочет! Он сказал, что не любит тебя!

— Да его, наверное, уже и нет! Куда-нибудь уехал. А был бы здесь, давно бы пришел и извинился. Его уже давно никто не видел. Идемте, Ваше Высочество, завтра все выясним.

На все просьбы и всяческие заявления Алексей отвечал совершенно обратное:

— Неправда! Он здесь, он никуда не уехал! Он хочет со мной играть! Он меня любит, он не злой и хороший. Эта Бойка злая. Она всех кусает. Я Бойку не люблю! Я пойду и спрошу, где Пикоски...

Няня Вишнякова беспокоилась:

— Господи! Что же нам делать? Где мы его будем искать? Надо вызвать лейтенанта Саблина, он все знает и прикажет разыскать Пиньковского...

Но наследник стал топать ногами и истерично кричать:

— Нет, я сам пойду к нему! Я спать не буду, пока не найду Пикоски! Пусть папа услышит — он сам прикажет найти Пикоски!

Алексей стал вырываться из рук и пытаться спуститься по трапу. Няня только причитала:

— Ну куда, Господи, куда нам идти? Давайте спросим кого-нибудь, где здесь помещаются юнги?..

Когда они почти спустились, я выскочил из укрытия. Наследник неистово закричал:

— Пикоски!!!

Я отшвырнул тарелки в сторону, и мы бросили друг другу в объятия. Алексей обмусолил меня всего, и мы оба ревели. Мария Ивановна ласково говорила:

— Ваше Высочество, ну сколько же можно? Хватит вам уже лизаться. Ох, Господи, как хорошо все получилось... Ваше Высочество, тащите его скорей в детскую, пока нас никто не увидел...

— Пикоски, а ты меня любишь? — спросил Алексей. — Ты хочешь со мной играть?

Вишнякова, подталкивая нас в спины, ответила за меня:

— Да, Ваше Высочество, он Вас любит и очень хочет с Вами играть. Теперь мы его не отпустим...

В детской стоял огромный непередвижной стол. Наследник забрался на него с ногами, стал ползать по столу на четвереньках и сгребать в большой серебряный поднос все, что попадалось ему под руку. Няня засмеялась:

— Алексей, да куда ему столько? Он же все это не съест.

А наследник уже разошелся не на шутку и захотел, чтобы я купался с ним в одной ванне. Мария Ивановна еле отговорила его от этой затеи. Отпускать меня он никак не хотел, и когда его уложили в постель, няня приказала мне снять ботинки и прилечь с Алексеем поверх одеяла. Проснулся я, когда Алексей уже крепко спал, и Вишнякова пыталась меня растормошить. Тихонечко, на цыпочках, я пошел к себе, дав Марии Ивановне слово, что чуть свет буду в детской, пока Их Высочество еще будет спать.

Вот уж на сей раз меня не надо было разыскивать. Теперь от Алексея зависело мое спасение. Как штык я стоял у изголовья младенца, пока он не просыпался. Никто даже не пикнул о нашем расставании, о встрече, о Бойке, будто и не было никакого инцидента с собакой. А в общем-то и действительно все было слишком преувеличено. И прежде всего я сам излишне перетрусил, побоялся прийти к наследнику с повинной. Слава богу, что Николай продлил плавание, а то бы вся эта сволота стерла меня с лица земли. Теперь же всем стало кисло на хвосте, и многие вновь начали ко мне подлизываться. Я же стоял горой за юнгов и всячески баловал их разными вкусностями и даже воровал кое-что из буфета. Хотя далеко не все из них заслуживали хорошего отношения. Один са-лажонок-подлец подбежал как-то к наследнику и сказал:

— А хочешь, я тебя сейчас за борт выброшу? И тут же убежал. Алексей долго меня пытал:

— Пикоски, что он мне сказал?

А я всячески расхваливал этого юнгу. Узнай кто про их «темную», им самим устроили бы пытку похлеще, чем Бойке. <…>

P.S. В приложении к книге Сергей Никоненко вспоминал, как в 1980 году Георгий Данилович Светлани произнес фразу:

«— Октябрьская революция — это не революция. Вот Февральская — другое дело. Это — да… Что мы потеряли!..»

Цит. по Г.Д. Светлани: «Товарищ Его Высочества.» Стр. 86–92.

Книга на Ozone

Почти...

Fri, 30 Oct 2009 16:44:25 GMT

Что же, если бы вы жили веком ранее, то, очевидно, примкнули бы к... меньшевикам

Пусть название, появившееся с лёгкой руки Ленина, вас не смущает - ваших сторонников в России сперва было значительно больше, чем у большевиков, да и многих других партий. Вы не отрицали того, что России нужна революция, однако надеялись, что её течение выйдет мирным. Желая бороться с многочисленными язвами капитализма, вы не считали, что страна уже сейчас созрела для социализма, и посему были склонны поддерживать либерально настроенную буржуазию, активно участвовали в работе Думы, вообще были склонны к легальным методам политической борьбы - может, за это несдержанные большевики обвиняли вас в оппортунизме. Вы же, скорее всего, просто предпочитали синицу в руке журавлю в небе и не давали волю игре не в меру разыгравшегося воображения. Наверное, в другое время и в другой стране вашу партию ждало бы блестящее будущее... Временное правительство вы поддержали, а Октябрь не приняли. Вскоре после окончания Гражданской от меньшевиков не осталось ничего. В 1931 над членами меньшевистского ЦК состоялся показательный процесс, ставший последним аккордом в вашей истории...

Пройти тест

Задолго до Че Гевары. Год 1877.

Wed, 21 Oct 2009 10:20:39 GMT

В последнее время актуальным стало обращать внимание на историческое первенство русских фамилий. Мы первые придумали, мы первые сделали, но вот, увы…

Иногда это забавно, и я решил поучаствовать.

«Итальянский историк Э. Раджоньери в свое время обратил внимание советских историков на работу другого итальянского историка — Франко Делла Перута, где показано, что участие С. Кравчинского в событиях в Италии не сводилось только к роли рядового бойца. Итальянские полицейские после его ареста обнаружили у него написанное специально для товарищей по отряду руководство по «партизанской войне», где использовались его наблюдения из военной, в частности партизанской истории России (Раджоньери Э. Итало-русские общественные связи 1860-1900 гг. Документы. С. 129; Таратута Е. Указ. соч. С. 24.). С. Кравчинский, как известно, окончил в России военное училище и получил чин подпоручика. Офицером он, однако, прослужил недолго, но все-таки имел определенный военный опыт и довольно значительные теоретические военные знания, которые он хотел передать своим итальянским соратникам.»

Цит. по В.Я. Гросул: «Международные связи российской политической эмиграции во 2-й половине XIX века. Стр. 208»

All That Jazz. Обыкновенная история.

Fri, 14 Aug 2009 15:37:07 GMT

Дочитал «Послушай, что я тебе расскажу… (джазмены об истории джаза)». Пусть названия глав вида: «Джем-сейшнс, гангстеры, бары с незаконной торговлей спиртным, сессии звукозаписи, множество музыкантов и затем — упадок Чикаго…» не оставят вас заинтригованными. Если вы не старый фанат джаза, — читать вам здесь не о чем.

Про Чета Бейкера ни слова, зато Майлс Дэвис удостоился аж двух иллюстраций.

На стр. 182

и на стр. 201.

Обыкновенная история.

Все же, тех кто зашел на эту страничку развлеку парой гангстерских историй:

ДЖИММИ МАКПАРТЛЕНД. Тогда там было множество гангстеров, обычно они приходили в то заведение, где мы работали, — «Tansil`s». Сам Эдди Тэнсиль когда-то был боксером и имел весьма внушительный вид. А иначе там нельзя было продержаться. Аль Капоне и его люди как раз прибыли в Цицеро, и естественно, они хотели очистить город от таких грубых элементов, как Тэнсиль, и взять над ним верх.

Разумеется, я и не подозревал обо всем этом в то время, иначе я был бы менее счастлив, работая в этом месте. Однажды ночью в зал вломились парни и в качестве знакомства с собой начали переворачивать столики. Затем они схватили бутылки и стали бросать их в барменов, одновременно орудуя дубинками и кастетами. Это было просто ужасно. Нас они, правда, не тронули, но сказали: «Вы, ребята, продолжайте играть, если не хотите, чтобы мы вас потревожили», — и попробовали бы вы отказаться на нашем месте. Эти головорезы разнесли все помещение, избили официантов, барменов, а также Тэнсиля. Эдди хорошо дрался и был молодцом, он мог вышибить мозги с одного удара кому угодно, но когда парни вынули против него свои дубинки, он спасовал. По всему залу валялись покалеченные люди. Гангстеры могли разбить бутылку о вашу голову, а затем сунуть ее прямо в лицо. Человека превращали в котлету. Я никогда не видел ничего более жуткого в своей жизни. Но мы продолжали играть — периодически.

Еще два дня мы там проработали, а потом они пришли снова, и это был конец. Тэнсиль уволил оркестр, а на следующий день мы узнали, что его в конце концов застрелили. Это было началом проникновения гангстеров в бизнес ночных клубов.

ДЖОРДЖ ВЕТТЛИНГ. Как увидим, что вытаскивают револьверы, — сразу вниз. В «Triangle Club» босс однажды получил пулю в живот, не успев вовремя увернуться, но мы продолжали работать. После этого он всегда ходил согнувшись.

МАРТИ МАРСАЛА. Да, я помню, что в том зале, где я работал, всегда бывало много грубых ребят. Там у нас было два оркестра — один на сцене и один на балконе, как их тогда называли, и они устраивали настоящие музыкальные сражения. Но наше заведение было действительно очень грубым — худшего я не видел в своей жизни. Мне было тогда около 18 лет. Я помню, как наши ребята однажды забавлялись, каждый плевал на сцену вокруг стула трубача. Тот был очень зол и сказал: «Следующий, кто плюнет, получит как следует!». Кто-то, конечно, плюнул, трубач подумал на гитариста (хотя это был вовсе не он, так как я стоял сзади и все видел), молча размахнулся и проломил ему голову своей трубой. Танцы продолжались. Гитариста уволокли за сцену и вызвали доктора. Трубач был зол как черт — они с гитаристом были лучшими друзьями.

А в другое место, где мы работали, приходил Аль Капоне, всегда с семью-восемью парнями. Они закрывали двери, как только он входил, так что никто не мог ни войти, ни выйти отсюда. Затем он разменивал пару стодолларовых бумажек и раздавал деньги артистам, музыкантам и официантам. Его телохранители тщательно следили за всеми. Мы получали 5-10 долларов просто за исполнение его любимых номеров — он всегда заказывал что-нибудь сентиментальное.

ЭРЛ ХАЙНС. Частым посетителем «Grand Terrace» был Big Mister — сам Аль Капоне, который обычно разъезжал по городу в семитонном бронированном лимузине. Он любил зайти в клуб со своими оруженосцами, приказывал закрыть все двери и окна, а оркестр должен был играть по его заявкам. Он был щедр на чаевые вплоть до сотни долларов. «Scarface», как его называли, вообще хорошо относился к музыкантам. Единственным человеком, насколько я знаю, который имел с ним стычку, был Мезз Меззроу. Он работал в ночном клубе в пригороде Чикаго. Однажды Митци, младший брат Капоне, решил пригласить за столик красотку, выступавшую в шоу Меззроу, и «Скарфейс» приказал привести ее. Мезз воспротивился, в то время как с полдюжины ребят Аля стояли вокруг него и покатывались со смеху, что этот музыкантишка рыпается против Большого Человека. Наконец Аль тоже рассмеялся и сказал: «У этого парня есть характер».

Бэнд-лидером, который имел контакт с группой Капоне в те дни, был Лаки Миллиндер — он работал на Ральфа Капоне в Цицеро. Это было место, которое также контролировалось синдикатом гангстеров и считалось штаб-квартирой всей шайки Капоне. Другими музыкантами, работавшими в клубах, контролируемых Капоне, были Тайни Пархэм и покойный Джимми Нун, один из величайших джазовых кларнетистов.

Луи Армстронг однажды сменил менеджеров, и ему стали угрожать гангстеры. Тогда он нанял двух телохранителей, которые сопровождали его с работы и на работу в течение нескольких месяцев.

ДЖИММИ МАКПАРТЛЕНД. «Friars Inn» тогда было местом, где часто собирались гангстеры и другие «большие ребята». Как-то поздно ночью там осталось лишь несколько посетителей. Я знал, что это была шайка с Северной стороны города, которая в прошлом феврале устроила резню. Мы сидели за сценой и покуривали, когда в зале внезапно раздались выстрелы. Вошел наш босс Майк Фрицль и сказал: «Играйте, играйте ребята!». Но когда мы поднялись на сцену, то обнаружили, что контрабас разнесен на куски — от него остались одни щепки! Видите ли, один из этих парней стрелял в него из зала просто для практики.

Джим очень расстроился, но он был застенчив от природы, и тогда я сказал боссу: «Майк, за каким дьяволом этот малый изуродовал бас моего свояка?». Тот ответил, что я могу не волноваться и что стрелявший возместит убытки. Я сказал: «Если он заплатит за бас, тогда другое дело». Майк спросил, сколько Джим платил за инструмент. Я знал, что Джим откладывал для этого 225 долларов, но решил назвать цифру 850. Каково же было мое удивление, когда ровно через пять минут Майк вернулся с этой суммой! Во времена «сухого закона» подобные ребята страдали от избытка денег.

Джим спокойно взял эти 850 долларов, не сказав ни слова, а на следующий день купил себе прекрасный новый инструмент. Мы оставались там еще 4-5 месяцев, а затем вернулись в оркестр Кессела. Бен Поллак ушел из чикагского отеля «Southmoor», и Арта пригласили на его место. Он хотел, чтобы Джим и я присоединились к нему. Мы первым делом спросили, какую музыку он намерен играть на этот раз. «Ту, которую вы захотите», — ответил Арт. Он также пообещал платить каждому из нас по 140 долларов в неделю, поэтому мы и решили пойти к нему. Это были очень большие деньги, а в те дни не существовало твердой таксы союза музыкантов, ничего такого и в помине не было. Наконец, особый пункт в контракте гласил, что мы можем играть сколько угодно джаза — иначе я бы и не пошел на эту работу.

МИЛТ ХИНТОН. В начале 30-х годов в Чикаго происходило заметное снижение популярности джаза и интереса к нему. Чикагский стиль уже сходил со сцены. Это был очень тяжелый период, и для музыкантов наступили плохие времена. Началась Депрессия. Аль Капоне вел «Cotton Club», а другой единственный клуб, проявлявший активность, принадлежал Ральфу Капоне. Там играл бэнд Бойда Аткинса, клуб находился на Северной стороне города. Моя первая работа в Чикаго также была в оркестре Аткинса. То был мой первый шанс играть в настоящем биг-бэнде и вообще моя первая профессиональная работа в Чикаго. После этого я ушел к Тайни Пархэму — я присоединился к его бэнду в конце 1930 года.

Я пробыл с Аткинсом только пару недель и около месяца — с Пархэмом, но первая большая работа появилась у меня лишь тогда, когда Луи покинул Чикаго, отправившись в длительное турне со своей группой, и мы перешли в клуб, где он играл до этого. Оркестр транслировался оттуда по радио. После ухода Луи нужно было найти нового трубача, и на его месте вскоре появился Джаббо Смит. Тогда он был не хуже Луи, его можно назвать Диззи Гиллеспи той эры джаза. Он играл зажигательные быстрые пассажи, тогда как Луи звучал более мелодично. Джаббо часто использовал сурдину и чашечный мундштук, на чем бы ни играл — даже на тромбоне или басовой трубе. Он мог играть мягко и лирично, но никогда этого не делал. Потом он повесился в Ньюарке.

Успех Луи задевал некоторых его коллег из Нового Орлеана по вполне определенной причине. Они понимали, что музыкально он заслуживает этого успеха, но их чувства как-то раз хорошо подметил ударник Тони Спарго: «Нам кажется, что каждый человек считает Луи единственным музыкантом из Нового Орлеана». Видите ли, они полагали, что все они в равной степени ответственны за эту музыку. Да, конечно, его труба представляла их музыку лучше всех, но они все делали ее, а не он один. Их задевало мнение большинства людей, считавших, что Луи и есть эта музыка, но ведь Рэд Аллен, Уинги Манон, Панч Миллер и Гай Келли играли то же самое, и при этом они вовсе не копировали Луи. Все они играли новоорлеанский джаз, но каждый из них играл его по-своему и имел свой собственный характерный стиль. Никто, конечно, не отрицал того, что Луи был величайшим солистом.

Да, эти новоорлеанцы держались своим кланом, даже если они порой и не приглашали друг друга в оркестры. Таким же был и басист Попc Фостер. Я думаю, он тоже считал, что должен играть в бэнде Луи. Больше того, в Чикаго они даже не признавали и меня, хотя я сам был родом с Миссисипи, а оттуда рукой подать до Луизианы. Для этого новоорлеанского общества, видимо, не существовало такого понятия, как музыкант с Миссисипи или из Джорджии — музыканты были только из Луизианы. Они до сих пор еще думают, что лучшие джазовые музыканты вышли только из Луизианы, но вы же знаете, что джаз играли повсюду на Юге.

Некоторые люди на Востоке говорили, что существует так называемый западный стиль исполнения джаза. Но мы не знали, что это такое. Мы играли в Чикаго, это Средний Запад, и мы не думали, что наша музыка — это какой-то особый джаз. В самом деле, я не знал, что существует такой ярлык, как «чикагский джаз», до тех пор, пока я не попал в Нью-Йорк и не услышал там это название. Флетчер Хэндерсон приезжал в Чикаго, и если он забирал оттуда человека с собой в Нью-Йорк, то там говорили, что этот парень играет в западном стиле, хотя мы и не помышляли о своем особом стиле, отличном оттого, что называлось просто джазом.

Английский бокс и русские дуэлянты

Thu, 30 Jul 2009 11:11:46 GMT

Английский джентльмен и русский человек чести. Какая огромная бездна в мироощущении.

Фрагмент книги Ирины Рейфман, и как иллюстрация — эпизод из воспоминаний И.Д.Сытина.

Широкое использование русскими дворянами агрессивных жестов в делах чести в каком-то смысле приближало дуэль к национальной традиции. Терпимость по отношению к ответным ударам кулаком и палкой можно сравнить с разделяемой всеми сословиями допетровского русского общества любовью к кулачным и палочным поединкам и дракам, практиковавшимся в среде простонародья и позднее, в период расцвета дуэли. Эта традиция, на словах презираемая ориентированной на западные ценности элитой, могла способствовать включению пощечин и ударов кулаком или палкой в процедуру дуэли. Характерный для XIX века романтический интерес к национальному прошлому способствовал некоторой идеализации кулачного поединка и даже позволял напрямую сопоставлять его с дуэлью. Так, «Песня про <...> купца Калашникова» Лермонтова трактовалась современниками как аллюзия на дуэль Пушкина с Дантесом.

Романтическая идеализация кулачных поединков не распространялась на бокс, иностранный обычай, к которому у русских в течение долгого времени сохранялось неодобрительное отношение. Сын Вяземского Павел рассказывает в своих воспоминаниях о том, как Пушкин учил его боксировать, и сообщает, какие неприятности принесло ему увлечение этим видом спорта: «В 1827 году Пушкин учил меня боксировать по-английски, и я так пристрастился к этому упражнению, что на детских балах вызывал желающих и нежелающих боксировать, последних вызывал даже действием во время самих танцев. Всеобщее негодование не могло поколебать во мне сознания поэтического геройства, из рук в руки переданного мне поэтом-героем Пушкиным. Последствия геройства были, однако, для меня тягостны: из всего семейства меня одного перестали возить даже на семейные праздники в подмосковные имения ближайших друзей моего отца».

Ребенок видел бокс в романтическом свете, как составную часть героического поведения, однако взрослые не разделили этот взгляд. Их возмущение объяснялось не только недовольством непослушанием ребенка; оно отражало исключительную непопулярность бокса в России начиная с конца XVIII века, когда русские впервые познакомились с ним, и по крайней мере до конца XIX века. Любовь англичан к этому спорту рассматривалась как «необъяснимая грубая и варварская причуда просвещенных сынов Альбиона». Описывая боксерский матч между Джоном Джексоном (по прозвищу Джентльмен Джексон) и неким Рейном, которому он был свидетелем в 1787 году, граф Е.Ф. Комаровский подчеркивает несоответствие между высоким уровнем цивилизации, характерным для англичан, и популярностью бокса в Англии: «Зрелище зверское; удивительно, как просвещенные люди могут находить в оном удовольствие...» Аналогичным образом, сообщая о своих впечатлениях от путешествия в Англию в 1795 году, П.И. Макаров отмечает несоответствие, с его точки зрения, между политической свободой в Англии и жестокостью бокса: «Я уже успел видеть на здешних улицах одну из любимых сцен английского народа, драку, или, лучше сказать, кулачный поединок: сцена отвратительная для всякого благонравного и чувствительного человека! Избитого снесли с места замертво. Полиция не имеет власти удерживать таких драк, лишь только бы бойцы не имели при себе никакого оружия, кроме рук своих: это одна из привилегий английской вольности — одна, на которую министры не нападают»ы. Несмотря на свою нелюбовь к этому спорту, Макаров замечает его сходство с дуэлью. Федор Растопчин, вместе с Комаровским наблюдавший матч Джексона с Рейном, также находит нечто общее между боксерским поединком и дуэлью: «Когда из газет известно стало, что Рейн совершенно выздоровел, Ростопчину вздумалось брать у него уроки; он нашел, что битва на кулаках такая же наука, как и бой на рапирах». Такое сравнение возможно благодаря наличию правил, регулирующих и дуэль, и боксерский поединок. Однако Макаров отказывается рассматривать дуэль и бокс как равно приемлемые методы решения личных конфликтов. Он испытал настоящий шок, когда подвыпивший английский джентльмен вызвал его друга на боксерский поединок за замечание, которое он воспринял как оскорбление его чести: «Англичанин взял его за ворот, потащил в комнату и требовал неотменно кулачного поединка. Увидя нас еще троих, он выбежал на минуту и привел троих англичан. С трудом мы прекратили эту неприятную сцену; но впечатление, которое она произвела во мне, долго останется. На кулаках сражаться я не умею, а с оружием в театр не ездят: что ж делать? Своеволие такого рода гораздо хуже воровства на улицах. И кто же был этот пьяный? Лейтенант королевской службы!» Макаров реагировал не на агрессию как таковую: судя по его досаде на то, что у него не было с собой оружия, он был готов драться с обидчиком на дуэли. Скорее он был возмущен тем, что офицер и джентльмен предается спорту, приличному, с точки зрения Макарова, только для простого народа.

Неприязнь русских к боксу демонстрирует слабость их самосознания, их слепоту в отношении наличия элементов простонародного поведения в их собственном дуэльном обычае. Сталкиваясь с формализованной и социально приемлемой версией вульгарно-агрессивного поведения, они воображали, что сами уже далеко ушли от такого варварства, и отказывались видеть его сходство со своими собственными привычками. Они видели в боксе грубую пародию на чистое искусство дуэли, которое они, как им представлялось, усвоили в совершенстве. Поэтому Макаров и обвиняет англичан в «своеволии», которое «хуже воровства».

В отличие от Макарова Достоевский — проницательный истолкователь поведенческих кодов — сознавал сходство между русской дуэлью, с ее терпимостью к грубому насилию, и боксом. В «Идиоте» он изображает самого строгого приверженца кодекса чести, Келлера, последователем сразу трех традиций: дуэли, кулачной драки и бокса. Келлер щеголяет своим умением в этих областях в разговоре с офицером, которого Настасья Филипповна ударила хлыстом по лицу и который намеревается также оскорбить ее действием: «"Келлер! Поручик в отставке, — отрекомендовался он с форсом. — Угодно в рукопашную, капитан, то заменяя слабый пол, к вашим услугам; произошел весь английский бокс. Не толкайтесь, капитан; сочувствую кровавой обиде, но не могу позволить кулачного права с женщиной на глазах у публики. Если же, как прилично благороднейшему лицу на другой манер, то — вы меня, разумеется, понимать должны, капитан..."» [Достоевский, VIII: 291]. Отметим, что Достоевский не только видит параллели между боксом и русской дуэлью, но и комически подчеркивает их.

Русская неприязнь к боксу могла объясняться также и его демократической природой. Пушкин, например, симпатизировал боксу, видя в нем потенциальное средство для решения личных конфликтов поверх классовых барьеров: «[П]осмотрите на английского лорда: он готов отвечать на учтивый вызов gentleman и стреляться на кухенрейтерских пистолетах или снять с себя фрак и боксировать на перекрестке с извозчиком. Это настоящая храбрость». Пушкин также указывал на сходство бокса с национальной традицией кулачного боя: «Мне столь же нравится кн. Вяземский в схватке с каким-нибудь журнальным буяном, как и гр. Орлов в бою с ямщиком. Это черты народности» (<«Разговор о критике»> [Пушкин, IX: 91]). В этих высказываниях, несмотря на иронию (контекст цитируемых фрагментов — описание ожесточенной журналистской полемики, исполненной социальной вражды; отсюда оскорбительная параллель между скандалистами от журналистики и извозчиком), слышно благожелательное отношение к боксу. Однако современники Пушкина, используя кулаки в конфликтах с равными себе, отвергали саму идею урегулированного физического столкновения с простолюдином. Учитывая существующую в русском контексте символику пощечин и ударов кулаком как жестов, устанавливающих равноправие, можно понять, почему они не допускали и мысли об использовании этих жестов при столкновении с социально низшим противником.

Цит. по И.Рейфман «Ритуализованная агрессия»

Джон Джексон (Джентльмен) (1769-1845)

С именем Джона Джексона связана целая эпоха в истории бокса, которую историки этого вида спорта называют «золотым веком». Выходец из простонародья, он за счет свой боевой деятельности сумел добиться высокого положения в обществе.
После победы над Мендозой он в течении 3 лет не находил себе соперника. Так и ушел он с ринга непобежденным, имея в своем активе всего 3 проведенных боя. Преподавательская деятельность явилась также основой его славы испытанного бойца. В спаррингах (тренировочный бой) он показывал чудесные образцы боевого искусства. Джексону, в частности, приписывается изобретение прямого удара — основы старой английской системы бокса. Он пытался ввести в поединок применение перчаток, чтобы ничтожить жестокий характер боя, но не нашел поддержки у самих боксеров. (Романенко М.И. Бокс. Киев. 1978.)

Лубочное изображение кулачного боя конца ХVIII в.

Английский бокс упоминаемого периода

Чемпионы мира по кулачному бою

И.Д.Сытин "Жизнь для книги. Из истории книги и издательского дела в России"

Это было зрелище захватывающее и увлекательное, но довольно грубое.

На просторном заречном лугу, где могло бы происходить настоящее сражение, сошлись две «стенки» — фабричные и заводские. Здесь были люди всякого возраста, были и молодые, и седые.

На расстоянии 50 шагов «стенки» остановились и начали обмениваться сначала словесными замечаниями:

— Ну, Бова, смотри, как бы я тебе морду не набил.

— А ты, Еруслан, держись покрепче да гляди, чтобы я тебе фонарей не наставил.

Бои по обычаю начали мальчики. Пока «Бову» и «Еруслана» подзадоривали насмешками, мальчишки, как орлята, с криком и удальством налетали друг на друга.

— Ура! — кричали мальчишки.— Вали его, вали шибче! Бей заводских! Не жалей, братцы, чужих ребер!

Скоро одна половина мальчишек обратилась в бегство, и это было сигналом для старших. Мальчиков-бойцов точно ветром сдуло, и поле битвы очистилось. С визгом, со свистом, с беспрестанными криками «ура» стена фабричных ударилась о стену заводских... Почти целый час слышались то резкие удары по лицу, то глухие «под микитки». С голов слетали шапки, несколько человек уже лежало на земле, а кулаки все поднимались и молотили... Наконец одна стена не выдержала и обратилась в бегство. За бегущими кинулись вдогонку, и пощечины и зуботычины сменились ударами в шею. По неосторожности я не успел вовремя ретироваться со своего наблюдательного пункта и тоже получил две-три здоровые затрещины.

Цит. по И.Д.Сытин «Жизнь для книги»

Лучшее о русской дуэли

Fri, 24 Jul 2009 16:34:06 GMT

Алексея Викторовича Вострикова я считал непревзойденным знатоком русской дуэли. (Несмотря на его невнятное бурчание в качестве комментария к ужоссу 5-го канала под названием «Четверная дуэль».).

Пока не открыл для себя книгу Ирины Рейфман «Ритуализованная агрессия. Дуэль в русской культуре и литературе.» Как говаривал Лесли Нильсен, «Это просто восторг!» Профессор кафедры славянских языков и литератур Колумбийского университета неоднократно ссылается на Вострикова, почти восхищается им, и… кладет на обе лопатки. Лучшее о русской дуэли (я видел немало)! Не могу удержаться и рекомендую всем и каждому!

P.S. Пушкина всегда любил, но пушкиновед из меня — никакой. Открытием стал разбор великого поэта, как великого бретёра (довлатовское сравнение Пушкина с безразличной луной — самое точное, но луна-бретёр — это уже принципиально). Интересно толкование последнего пушкинского выстрела (а Борис Васильев говорил что Пушкин промазал, потому что не смог переступить черту убийства человека…).
P.P.S. Никому мой стиль Гениса не напоминает? Если да, — немедленно скажите, а то начну бредить как он о Довлатове.

Власть и общество. Как это было.

Mon, 27 Apr 2009 11:47:52 GMT

Каждый хотя бы раз слышал про мирного обывателя, быт которого смела февральская революция. Но, похоже, что обыватель-современный и обыватель-дореволюционный имеют мало сходного.

Удивляет крайняя политизированность общества начала 20-го века. Плеханов, встретившись с Колчаком, восторгался его (Колчака) профессионализмом, и поражался его политической безграмотности. Сейчас это кажется забавным: какая связь между моряком и политиком? Но 100 лет назад — ничего забавного: человек принципиально не интересовавшийся политикой слыл инопланетянином. Юнкера и кадеты искренне обижались на студентов, оскорблявших офицеров «политически недалекими».

Вот еще иллюстрация:

Читаю воспоминания Игнатьевой-Трухановой... Той, что в России блистала как фотомодель Н.Труханова, изображающая позы Феба (вспоминает с восторгом: трико было светло-зеленым). В СССР она прославилась как Н.Игнатьева, изображающая жену генерал-лейтенанта.

Хороший слог, интересные «моменты жизни».

В 15-ть лет приехала из провинции; в Москве жила недолго: закончила Филармоническую школу, работала «красоткой кабаре». В 1905-м году уехала в Париж.

Недолгая «Московская гастроль», и та — сплошной узел «власть и общество»...

[...] Мы с мамой находились в крайней бедности, и ресурсами нашими являлись нерегулярная и редкая помощь отца да жиденькая моя стипендия от Филармонии, заключавшаяся в том, что, числясь стипендиаткой имени Р.Р.Ферстера, одного из почетных директоров школы, я училась бесплатно, и мне жаловались по случаю праздников или экзаменов маленькие суммы.

Устроившись на квартире, мы с мамой решили прибегнуть к способу, практиковавшемуся многими незажиточными людьми, и тем самым свести концы с концами. Мы стали устраивать домашние обеды для студентов. Предприятие оказалось верным, и благодаря стараниям мамы в течение трех лет наши столовники и мы сами получали простой, здоровый домашний стол.

Без всяких объявлений на входной двери или в газетах: «Здесь даются обеды», а просто по рекомендациям соседей у нас тотчас собралось несколько человек столовников. Это все были студенты разных факультетов университета и институтов. Столовники эти, проживавшие втроем и вчетвером в одной комнате, проводили немало времени у нас. Очень быстро они прижились к нашему дому, стали считаться «своими» и подружились с нами.

Мама скромно взимала с каждого восемь рублей в месяц, за которые они получали в три часа обед из двух блюд, а по воскресеньям из трех, и в девять часов вечера — ужин, то есть чай с какой-либо закуской.

«Наши студенты», как мы их прозвали, принадлежали к семьям хотя бедным, но культурным, поэтому сами были людьми мыслящими, мыслями своими между собой делились, спорили о науках, главным образом об экономике, и неминуемо — о вопросах революционных, являвшихся по их понятиям «адекватной субстанцией» и все разрешающим «кульминационным пунктом бытия».

Мы с мамой, ничего в их толках не смыслившие, над ними посмеивались, кое-что запоминали и обе соглашались в том, что они «хоть и хорошие люди, а все-таки одержимые утопией».

Заводилами споров были молдаване, братья Добровольские, еврей Барахович и украинец Принципар. Последний, кстати, вечно столовался в кредит, объясняя свое безденежье тем, что «понимаете, нужно было внести в кассу на прокламации» или «у нас идет сбор на подпольщиков» и тому подобное.

Карнович — милый русский вахлак, Воскресенский — из поповской семьи, Мали некий — вежливый до противности поляк, и Ханин — педантичный провизор, представляли в группе лишь сателлитов, разжигавших споры, выдвигавших темы и тут же стушевывавшихся.

Мама, хотя и не много в политике смыслившая, но все же воспитанная в духе французского республиканского красно- и пышноречия, щеголяла неизменными определениями: «Первыми революцию произвели французы! Поэтому у них республика, свобода, равенство и братство», «Россия — страна автократии и рабов», «У вас дальше «Боже, царя храни» не пошли, а у нас — «Марсельеза»!» и так далее.

Я же была и вовсе невеждой, и жар, с которым велись дискуссии, казался мне скорее забавным, чем серьезным. Однако кое-что изо всего обсуждаемого студентами в голове засело. Уж очень часто упоминалось среди других имя Карла Маркса.

— Чем он замечателен? — спросила я как-то Бараховича, считая его самым экспансивным из всей компании.

— Нужно быть дурой, чтобы задавать подобный вопрос, — резко ответил он. — Его прежде всего нужно прочитать. Впрочем, и это занятие не для дур!

На «дуру» я обиделась и уже ото всяких вопросов воздерживалась, но имя Маркса, цитаты из его произведений, приводимые в беседах наших студентов, так и вертелись в памяти.

И вот когда у нас в школе ученики выбирали тему для сдачи экзамена по истории культуры, я вдруг встала и выпалила: «Карл Маркс!»

У профессора Иванова, нашего преподавателя, даже пенсне слетело с носа, что с ним обычно бывало, когда он волновался.

— Вы? — воскликнул он сквозь смех и с изумлением. — Вы? Да что вы тут можете понять? Это шутка или наивная наглость?

— Нисколько, — закусив удила, ответила я, — Карл Маркс, вот и все!

Профессор пожал плечами и пробормотал что-то о тройках и даже двойках — единственных для невежд отметках.

Я, однако, отнюдь не представлялась себе разглагольствующим на недостижимые его разумению темы Петрушкой, каким на самом деле была, и после разговора с Ивановым осталась сперва очень даже собой довольна. Это, правда, быстро прошло, и я в конце концов растерялась.

«Спросить бы наших студентов, — думалось мне. — Нет! Высмеют! Господи, ну к чему только этот Карл Маркс на свет появился? Вот теперь и расхлебывай!»

А расхлебывать пришлось. Я, впрочем, кажется, пошла по правильному пути, отправившись в Румянцевскую библиотеку. Там я достала «Капитал» Карла Маркса и монографии об авторе. Затем, тщательно выписав выдержки из всего казавшегося мне «самым конкретным», я составила конспект и написала «собственный доклад», который скороговоркой, чрезвычайно волнуясь, выпалила на экзамене.

Мои экзаменаторы, с профессором Ивановым во главе, вопросов не задавали и не перебивали меня. Они только переглядывались и, видимо, посмеивались надо мной. Эти признаки ясно указывали, что и Барахович, и Иванов были правы, считая, что выбранная тема была мне не по плечу. Окончив доклад, я поплелась на место с горьким чувством абсолютного поражения.

Вдруг раздался голос Иванова.

— Пятерка! — крикнул он мне и, обращаясь к коллегам, добавил: — Бывает!

Это «бывает» запечатлелось в памяти на всю жизнь. И каждый раз, когда что-либо из предпринятого казалось заранее невозможным, вспоминалось это магическое слово. Но только я превращала его в убежденное: «Будет!»

После этого экзамена я надолго, до самой нашей революции, рассталась с Марксом, — он не входил в орбиту моей работы, и в театральной среде о нем не упоминали.

Наши студенты стали и причиной серьезных неприятностей, к чему я, собственно, и подвожу рассказ.

Началось с того, что от бесед об экономике страны, ее режиме и неминуемости революции наши студенты перешли к действиям более активным: они стали посещать какие-то конспиративные квартиры, распространять какие-то печатные материалы и даже участвовать в манифестациях. Не раз они приносили свои листовки, прося их временно у нас спрятать, на что мы, разумеется, соглашались.

Однажды ночью раздались звонки у входной двери, потом отчаянный стук. Наконец, послышались возгласы: «Откройте! Полиция!»

Мама сразу сообразила причину нашествия и мгновенно сложила пакеты в детскую колыбельку, оставшуюся от прежних хозяев. Не успела она открыть дверь, как в квартиру ворвался пристав с тремя городовыми. Началось настоящее столпотворение.

Пристав допрашивал маму о каждом из наших студентов-столовников, адреса которых, кстати, не все были нам известны. Городовые срывали оконные занавески, распечатывали замазанные на зиму окна, шарили в вате, разложенной между рамами, разворотили даже горшок с фикусом, опрокидывали мебель, рылись в матрасах, вынимали вещи из ящиков и шкафов, вышвыривая их на пол. Скоро наше жилище приняло вид поля боя. Но в колыбель никто не заглянул...

Мама ловко парировала вопросы наглого пристава:

— Как вы смеете оскорблять французскую гражданку? Какие листовки? Откуда? Какое мне дело до моих столовников? Я отпускаю им обеды, а не занимаюсь их воспитанием!

Пристав еще раз сам прошелся по квартире, контролируя работу своих молодцов.

— Славно поработали, ребята! — бросил он им. — Жаль только, что зря!

Потом рассыпался в извинениях перед мамой и вышел с более смущенным видом, чем вошел.

После их ухода мама горестно оглядела учиненный погром и, как бы утешая себя, сказала:

— А все-таки они дураки и в дураках остались! Только бы это не повторилось!

Но это было лишь прелюдией, нас ожидало худшее.

На площади Манежа собралась группа студентов, на них неожиданно налетел отряд конной полиции, и несколько человек, не успевших скрыться, были схвачены и посажены в Бутырку. Среди них оказался, как раз с прокламацией в кармане, наш излюбленный не только столовник, но и настоящий друг — Евгений Иванович Добровольский-старший. Как нам надлежало себя в этом случае держать? Конечно, только так, как мы и поступили: мы с мамой носили в тюрьму передачи и даже добились, правда, с трудом, свидания с бедным заключенным. Однажды при выходе из тюрьмы нас обыскали грубейшим образом, как каких-нибудь воровок.

На следующий день была получена повестка о явке в 12 часов дня к начальнику сыскной полиции, Лебедеву.

Я часто встречала на Тверской улице этого самоуверенного, элегантно одетого гвардейской выправки человека и всякий раз отворачивалась не то от отвращения, не то от внушаемого им ужаса.

На этот раз страх почему-то меня покинул, и я предстала перед грозным Лебедевым преисполненная злобы, но без волнения.

Сыскное отделение с виду никакого, правда, страха не внушало. Это было, как я уже сказала, ютившееся на углу Тверской и Гнездниковского переулка маленькое, с низенькими потолками, помещение, разделенное на комнатушки-клетки, одну из коих занимал и сам начальник. В комнате было два стола, занимаемых полковником Лебедевым и письмоводителем, и два стула для посетителей.

Лебедев поднял на меня пронизывающий взгляд холодных глаз и начал допрос, касавшийся нашей связи с «революционно настроенными лицами». Это, собственно, был не допрос, а монолог обвинителя, прерываемый только моими «Нет!», «Не знаю!», «Неправда!» и прочими отрицаниями. Письмоводитель с невероятной быстротой заносил все на бумагу.

— Так, — закончил Лебедев, пересматривая написанное. — Вам только остается подписать эту бумагу, и мы вас отпустим.

— Позвольте сначала прочитать, — возразила я, осененная каким-то предчувствием.

— Извольте, — и он передал мне бумагу, которую я, к счастью, внимательно прочитала.

В бумаге этой точно была отображена речь Лебедева, а мои возражения отсутствовали. В таком толковании это ясно обозначало мое участие в «делах революционных», «выражавшееся в укрывательстве бумаг, принадлежавших лицам, виновным в государственных преступлениях», и т.п. Все это было написано в самых кляузных выражениях, и совершенно понятно было, что подпиши я эту бумагу, — я подписала бы себе самый настоящий «волчий билет». Я медлила.

— Ну? — рявкнул Лебедев. — Ждать себя заставляете? Подписывайте!

— Не подпишу!

— Как? — вне себя крикнул Лебедев. — Не подпишите? Это что такое? Да знаете ли вы, что я в двадцать четыре часа из Москвы могу вас выслать? Могу арестовать, посадить, и вы у меня заговорите...

Чем больше он бесился, тем спокойнее я становилась и наконец вполне хладнокровно возразила:

— Ни в каком случае не подпишу! С какой стати я буду брать на себя вину за то, в чем не виновата? Вы думаете меня запугиванием взять? Напрасно! Террору поддаются только те, у кого совесть не чиста.

На лице Лебедева появилось недоумение, потом оно сменилось озадаченностью.

— Значит, у вас совесть чиста? — уже спокойнее спросил он. — Странно! Впрочем, может быть, раз вы не боитесь...

— Не боюсь.

Лебедев улыбнулся:

— Потому, что вы нам, конечно, доверяете.

— Нисколько.

Лебедев с досадой подвинул бумагу к себе и бросил писарю:

— Оставить под наблюдением.

Сухо обратившись ко мне, он добавил:

— Можете идти. Мы еще с вами встретимся.

Больше в Москве мы не виделись, но встретились почти двадцать лет спустя на Ривьере, где я гастролировала.

Во время антракта в моей уборной появился понурый человек в сильно поношенной одежде.

— С кем имею... — спросила я.

— Вы меня не помните?

Я взглянула на незнакомца. Нет! Я его не знала, только потухший взгляд напомнил мне давно забытые холодные глаза, которые я видела давно-давно... Где? Когда?

Незнакомец с нетерпением ожидал ответа.

И в одно мгновение я вспомнила, кто именно был человек, стоявший передо мной. Я как могла холодно спросила:

— Господин полковник Лебедев?

Некогда грозный, а теперь совсем другой, жалкий, подавленный человек взглянул на меня печальным, сердце смущающим взглядом и, ни слова не говоря, повернулся и вышел.

Одевальщица, подавая мне костюм, спросила:

— Он у вас просил денег взаймы? Это русский эмигрант. Он бегает весь день по городу и попрошайничает, когда вдребезги не пьян...

Мне стало неловко и поневоле жаль человека, нуждавшегося в помощи. Но в памяти тотчас встало все пережитое когда-то в России... [...]

Поэзия дезертирства.

Thu, 23 Apr 2009 07:10:07 GMT

Кто не мечтает хоть в чем-нибудь прослыть снобом? Но настоящий сноб никогда не признает «Википедии». Почему? — я не знаю (видимо, расти еще до этого звания). В свою очередь, БСЭ настоящий сноб считает непререкаемой. Заглянем:

Дезертир (франц. déserteur, от лат. Desertor — беглец, изменник),

1) самовольно покинувший свою войсковую часть или уклонившийся от призыва на военную службу;
2) в переносном смысле — человек, уклонившийся от исполнения своего гражданского или общественного долга, бросивший порученный ему пост.

Дезертирство — преступление, при котором виновный с момента самовольного оставления места службы в течение всего срока незаконного пребывания вне воинской части находится в состоянии совершения этого преступления, поэтому здесь неприменимы давность уголовного преследования, амнистия или помилование. Дезертирство наказывается лишением свободы на срок…

Как мало вам известно, господа энциклопедисты. Как скупо и отстраненно вы рисуете одну из сложнейших фигур реализма. Неужели это сознательный отказ от поэтизирования?

Собирая информацию о попытках большевиков арестовать Виктора Чернова, я еще раз пересмотрел воспоминания его приемной дочери Ольги. И еще раз восхитился ее рассказу о «поэтическим» эпизоде из прошлого.

О чем речь:

1920 год. Москва. В засаду на квартире Леоновичей попадает жена Чернова. Этой же ночью на квартире Ховрина арестованы трое детей Черновых. Допросы в приемной Всероссийской чрезвычайной комиссии на Лубянке, № 2. Лацис, Романовский и Кожевников. «— Поймите хорошенько, — неторопливо продолжал Лацис, — Виктор Михайлович наш враг, но он одновременно и наш друг. Он наш друго-враг, и, пожалуй, нам достаточно поговорить с ним, потолковать часок, чтобы понять друг друга. Ведь только небольшая разница в методах разделяет нас. Он социалист, и мы во многом согласны с ним. И, если он, в свою очередь, сделает шаг для сближения с нами, мы вместе разрешим все недоразумения. Мы хотим с ним встретиться, понимаете?» Через несколько дней мать и трех дочерей собирают в одной камере…

«[…]После утреннего чая мы начали осматривать наше помещенье. Обои были содраны со стен, и на неровной штукатурке сохранились записи и рисунки сидевших в камере раньше нас. Среди них выделялся грубо нарисованный чернильным карандашом военный в профиль, с эполетами и лентой через плечо и в фуражке. Под ним была надпись: «Черт-гинрал» и стихотворение:

Здесь никто не заставляй

Меня винтовку так держать,

А сам ты брат на фронт ступай!

Вот как надо поступать.

По-видимому, здесь был заперт дезертир в ожидании суда.[…]»

Память предков.

Wed, 22 Apr 2009 16:05:17 GMT

Как-то мои запои становятся все длиннее. Это не радует. Вот отрезвляющая книга:

Савва Морозов «Дед умер молодым». Издательство «Советский писатель», 1984 год.

История создания: у внука (те же имя и отчество) первого мануфактур-советника «созрели мысли о времени и о людях». Решено: будет роман-биография деда.

«Удалось добыть в архивах любопытные сведения о родословной», — интригует вступление. Выписываю, выкупаю, изучаю. Оцениваю фразой А. Бачило: «Брэнд сивой кобылы».

Во времена Черненко можно было написать только так: отец, Тимофей Саввич, рано умер. Это понятно. Упоминание о расстреле 21-го года «закрыло» бы книгу навсегда. Но что он сделал со своим дедом! Голливудские «пеплумы» просто нервно курят в сторонке.

На 180-ти страницах книги Морозов занят тем, что мечется между родственниками и видными революционерами, раздавая советы: туда ходить не стоит — там жандармы, об этом говорить не стоит — подслушают, учись лучше — будешь готов к революции, купи-продай-перепрячь оружие — скоро пригодится… (Кстати, текст переполнен многоточием. Поскольку фамилия автора не Довлатов, то возникает ощущение не недосказанности, а недодуманности.) Просто Альтер-эго тех же Баумана и Красина. «Экшн» разбавляется хамством главного героя власти предержащим.

Характеристики персонажей рисуют нам талант внука-литератора:

Витте — (цитирует Горького) «хитрый скот», Сергей Александрович — «надутая раззолоченная кукла», Николай II — «гвардейский полковник Романов», Бауман — «милый человек, Николай Эрнестович, именовавший себя Иваном Сергеевичем», Красин — «милый, в сущности, человек» и т.д.

Наталия Вико возмущалась: «зачем вслед за Горьким утверждал, что Савва лично брил бороду попу Гапону 9 января 1905 года, чтобы помочь скрыться тому от царских ищеек?» Читаю… Точно: реальный Морозов, созданный Богом по образу и подобию Своему, сидит в Риге у постели больной Андреевой, неудержимо погружаясь в пучину безумия. А виртуальный Морозов, созданный не безумным, но откровенно бредящим внуком, — подстригает бороду Гапону.

Есть сцены с участием Чехова. Чехов поглощен тем, что закатывает публичные истерики жене.

Опять же чувство юмора, мне не понятное. Воображение автора рисует сцену, в которой Морозов указывая на «бронзового Скобелева на коне», хамит Джунковскому: «Я почитаю Михаила Дмитриевича и за то, что смерть он принял хоть и не в бою, но достойно воина». Контекст такой: ты, Джунковский, — педераст, а Скобелев был гетеросексуал, т.е. — настоящий воин. Уныло то, что «острота» опубликована во времена СССР, и по отношению к педерастии — это даже не пинки мертвому льву, а «пунктик» автора.

Или вот: как старообрядец, Морозов находит забавным съездить поклониться могиле патриарха Никона.

«Любопытные сведения» — это для «затравки». Дальше С.Т.-советский не скрывает, что переписал вранье Горького и разбавил своим. Даже для начала 80-х, в книге нет НИЧЕГО.

На десерт вопрос эрудитам: как назывались рабочие, шедшие 9 января с петицией к царю? Кто там буркнул про «Собрание»? Садись — два! Открыли и перечитали «Дед умер молодым»! Правильное название — ГАПОНЦЫ.

Главный христианский праздник.

Sat, 18 Apr 2009 18:26:47 GMT

«Подумаем, — так говорил архимандрит, — не лучше ли было бы, если бы для устранения всякого недоумения и сомнения, которые длятся так много лет, Иисус Христос пришел не скромно в образе человеческом, а сошел бы с неба в торжественном величии, как божество, окруженное сонмом светлых, служебных духов. Тогда, конечно, никакого сомнения не было бы, что это действительно божество, в чем теперь очень многие сомневаются. Как вы об этом думаете?»

Кадеты, разумеется, молчали. Что тут кто-нибудь из нас мог бы сказать, да мы бы на такого говоруна и рассердились, чтобы не лез не в свое дело. Мы ждали его разъяснения, и ждали страстно, жадно и затаив дыхание. А он прошелся перед нами и, остановись, продолжал так:

«Когда я, сытый, что по моему лицу видно, и одетый в шелк, говорю в церкви проповедь и объясняю, что нужно терпеливо сносить холод и голод, то я в это время читаю на лицах слушателей: „Хорошо тебе, монах, рассуждать, когда ты в шелку да сыт. А посмотрели бы мы, как бы ты заговорил о терпении, если бы тебе от голода живот к спине подвело, а от стужи все тело посинело“.

И я думаю, что, если бы Господь наш пришел в славе, то и ему отвечали бы что-нибудь в этом роде. Сказали бы, пожалуй: „Там тебе на небе отлично, пришел к нам на время и учишь. Нет, вот если бы ты промеж нас родился да от колыбели до гроба претерпел, что нам терпеть здесь приходится, тогда бы другое дело“. И это очень важно и основательно, и для этого он и сошел босой и пробрел по земле без приюта».

Н.С. Лесков «Кадетский монастырь»

Спасо-Преображенский Валаамский монастырь. Скит во имя Воскресения Христова. Игумен Маврикий, побывавший в 1901 году в Иерусалиме, привез оттуда частицу гроба Господня, и очень скоро на карте Валаама появились библейские топонимы. Низкий и узкий проем соединяет нижний храм с пещерой Святого Гроба, где пребывало мраморное подобие Гроба Господня с подлинной частицей камня из Иерусалима.

(Цит. по «Православные монастыри. Том 2.»)

Второе «хождение в народ».

Fri, 03 Apr 2009 04:35:18 GMT

«Бабушка русской революции» видела самое ее — революции начало. И тем интересна. Что же ей «есть сказать»? Вот например: «Надо бы давать читать молодежи книгу об А. Михайлове, известном народовольце, великом характере и пылком сердце, поражающими силой и красотой... Имеем дело с неземным величием... Гигант духовной силы», — Е.К. Брешковская о А.Д. Михайлове.
Я, увы, уже не молодежь, но «бабушкиных» советов послушался…

Вот одна из последних работ о А.Д. Михайлове «Бомба для царя. Охота на Александра II». Ее автор — Дмитрий Монахов (историк, публицист, и «по совместительству» — двоюродный правнук Михайлова). Интересная книга, хотя и не такая толстая, как хотелось бы…

Читаю. Вот понравилось:

«Между тем все члены «Земли и воли» по неписаным правилам должны были хотя бы раз «сходить в народ». Наступил и черед Михайлова, который подошел к делу серьезно, по своему обыкновению. Собираясь в народ по весне, он загодя, уже зимой, начал активно готовиться. Своим поприщем он выбрал деревни староверов-раскольников на Волге, в Саратовской губернии. Раскольники вообще считались перспективными, ибо их неприязнь к правительству была общеизвестной. Землевольцы в своей программе даже выделили это направление деятельности отдельной строкой (правда, лишь благодаря настойчивости того же Михайлова). Александр целыми днями просиживал в Публичной библиотеке, штудируя фолианты староверов для подготовки к своей миссии «реформатора раскола».

Лучшей сектой для агитации считались «бегуны». Они не признавали царя со времен Петра I — за то, что тот упразднил патриаршество на Руси. Но внедриться туда до сих пор никому не удавалось из-за крайней подозрительности этого раскольничьего сообщества («согласия»). Михайлов справедливо заключил, что проникнуть в их замкнутый мирок можно не иначе, как через другое, менее радикальное и менее строгое согласие. Для успеха этого предприятия нужно было прочесть много раскольничьих книг и стать «начитанным от Писания». Так, за подготовкой, у Михайлова прошла зима 1876-77 годов. А когда весной подоспело время идти в народ, случилось событие, едва не сорвавшее все планы: в апреле 1877 года русские войска начали форсировать Дунай, разразилась Русско-турецкая война. По всей империи прошла мобилизация, люди разных чинов потянулись на призывные участки.

Михайлов легко мог увильнуть от призыва в армию, ибо давно имел чужой «вид на жительство». Тем не менее, он явился в Москву на призывной участок под своим настоящим именем. Призывники там тянули со стола карточки жеребьёвки. Кому доставалась карточка № 1, тех тотчас отправляли на фронт; вытянувших №2 зачисляли в запас и пока отпускали по домам. Михайлову достался счастливый №2, он сохранил свободу и отправился дальше по своим революционным делам. Вытащи он в тот день карточку №1, история России могла бы быть несколько иной.

Избежав армейской службы, Михайлов продолжил начатое. Он приехал в Саратов, где снял комнату у староверов-«спасовцев», в семье весьма строгих правил. Дебют прошел успешно. Раскольники сочли Михайлова «начитанным от Писания» и даже «ревнителем древлего благочестия». Они дали ему рекомендацию, по которой он вскоре устроился своим (то есть не назначенным земством) учителем у детей «спасовцев» в селе Синенькие той же Саратовской губернии. Там дела тоже шли вполне хорошо, старообрядцы не распознали в нем чужака. Но закончить задуманное предприятие и добраться до заветных «бегунов» Михайлов не успел: дела требовали срочно вернуться в Петербург. За время его отсутствия там начались повальные аресты.

Несмотря на отменную подготовку и артистизм, Михайлов все же стал героем народного анекдота. Его записал Жорж Плеханов в своих мемуарах. В октябре 1877 года он приехал к Михайлову в Саратов и не сразу узнал друга, настолько тот вошел в образ. Перед ним был молодой крестьянин-старообрядец с окладистой бородой и «лестовкой» (кожаным треугольником на длинном ремешке), который усердно, по-старинному молился Богу, с «причитаниями и метаниями». Михайлов решил блеснуть перед другом своими познаниями в богословии и заодно приобрести авторитет среди местных староверов. Однажды, «во едину от суббот», они вместе явились в одну из саратовских церквей, где местное духовенство регулярно проводило обличительные диспуты с раскольниками. В ожидании батюшек Михайлов поинтересовался у причетника, кто из раскольничьих «столпов» будет сегодня отстаивать «древлее благочестие». Причетник отвечал, что дискуссировать нынче будет не с кем, ибо раскольники почти перестали ходить на диспуты, так как батюшки доносят на своих оппонентов в полицию. Друзья собрались было уже уходить, но задержались из любопытства. Вскоре посреди церкви поставили два аналоя и зажгли возле каждого по свече. Два священника положили на них по огромной книге и объявили, что предметом собеседования будет оспаривание догматов «австрийского согласия».

— Вот, например, раскольники утверждают, что перед пришествием антихриста Церковь погибнет, — говорил один священник, — а между тем в Писании сказано...

— «Созижду Церковь мою, и врата адовы не одолеют ю», — подхватывал другой, перелистывая фолиант и отыскивая нужный текст.

Священники перебрали все ложные догматы «австрийцев» под одобрительное молчание толпы и собирались уже уходить, как вдруг Михайлов громко попросил разъяснений. Все обернулись к нему. Батюшки переглянулись, терпеливо отыскали в книгах и процитировали нужный текст. Михайлов тотчас задал новый вопрос. Батюшки снова принялись листать фолианты. Завязался спор. Каждую их цитату Михайлов парировал не менее веской цитатой того или иного святого.

Речь зашла о пришествии Ильи и Еноха. Михайлов упорно допрашивал священников, как они понимают пришествие Еноха — духовно или телесно. Те почему-то избегали прямого ответа. Обливаясь потом, они листали свои фолианты и явно были не в своей тарелке. В церкви повисла напряженная тишина, все с интересом слушали настоящий диспут. Неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы Михайлов случайно не упомянул «бегунов». Едва он произнес это слово, как батюшки воспрянули духом.

«— Да ведь «бегуны» и царя не признают! — воскликнул один из них.

— Бога бойся, царя почитай, — вторил другой громовым голосом». — Запишет бывший там Плеханов.

Говорить о политике в планы друзей не входило, и они поспешили к выходу.

— А где вы живете, сударь? — спросил у Михайлова один из священников. — Я бы хотел после с вами поговорить.

— Да я не здешний, я здесь проездом, — кое-как отделался от него Михайлов, опасаясь, что окончание диспута может состояться в полицейском участке.

Он едва не погорел на том, что слишком хорошо вошел в свою «народную» роль. Таким анекдотом никто еще не мог похвастать.

Поздней осенью 1877 года петербургские землевольцы вернулись в столицу после летнего сезона. Они наперебой рассказывали друг другу о своих «народных» приключениях, но никто не мог похвастаться успехами в агитации. Члены «основного кружка» партии тоже вынуждены были признать, что эта волна хождения в народ едва ли будет удачнее предыдущей. Но и отказываться от агитации в народе — главной деятельности «Земли и воли» — они не могли. В итоге реальные дела сменились вялыми разговорами в прокуренных комнатах за чаем с плюшками. Новый, 1878-й год землевольцы встретили без энтузиазма, их не тянуло уже в деревни по весне.»

Почта, разведка, ассирийцы, персы.

Fri, 27 Mar 2009 17:19:48 GMT

Деньги на подобную литературу не трачу, но время, иногда, приходится. Листал как-то «100 великих».

Обратил внимание на фразу: «До вступления на престол Ашшурбанипал, согласно традиции, руководил службой разведки».

Мне была знакома фраза из книги «Мировая культура: Шумерское царство. Вавилон и Ассирия. Древний Египет» (А. Зайцев, В. Лаптева и А. Порьяз): «Политика, дипломатия — эти слова весьма уместны, когда речь идет о древневосточных царствах». (Кстати, занятная книга… Ее можно перечитывать многократно: скучно не будет. Посреди суховато-хрестоматийного изложения, вдруг, выпад и укол: «постоянные междоусобные войны разрушали систему ирригационных каналов и вредили земледелию». Как будто, для постоянных внешних войн, системы ирригационных каналов и земледелие — табу. Или: «многочисленные памятники и надписи в честь правителя Гудеа, найденные при раскопках Лагаша, свидетельствуют о значительном культурном подъеме города, оживлении торговли». Нет, серьезно, хорошая книга.)

Но что за «служба разведки», и как ею «руководить» было непонятно.
И вот мне в руки попал А.И. Каменев: «История государственного и военного управления». Уже что-то…

«Из греческих источников стало известно о так называемой царской почте ассирийцев, действовавшей при Саргоне II (722–705 до н.э.). Она представляла собой систему станций, по которой передавались сведения, собираемые во всех уголках Ассирийского государства. Царские посланцы, «мар шипри ша шарри», занимали особое положение при дворе. Работу чиновников почтовой службы и курьеров контролировало своего рода «центральное бюро», находившееся в столице государства Ниневии.

Предполагается, что эта организация существовала еще до возвышения Ассирии.

Часть вавилонского архива, обнаруженного близ современной Анкары, содержит сведения о нападениях бедуинов на царских курьеров, а также сообщение о запрете допускать в страну вавилонских посланцев.

Организация ассирийской почтовой службы опиралась на опыт военных экспедиций и была, по сути, частью разведывательной структуры. Саргон I и его преемники своевременно получали информацию о готовящихся мятежах в Сирии или в Армении и без особого труда подавляли их. Из сохранившихся донесений Саргону, в частности, видно, что ассирийцы были осведомлены о каждом шаге армянского царя.

Система почты нуждалась в постоянном совершенствовании, поэтому царским писцам, сопровождающим войска, вменялось в обязанность измерять расстояние между населенными пунктами и отмечать, сколько времени в том или ином случае занимает дорога. Ассирийская миля, «беру», равнялась примерно 11 км, или двум часам пути.

Особо секретная информация, например, известия о заговорах или восстаниях в отдаленных провинциях или сведения о государственных торжествах, передавалась в столицу при помощи системы сигнальных огней. Гонцы разносили донесения огненной почты в основные населенные пункты страны, причем все жители должны были всячески содействовать царским гонцам. Через каждые два «беру», то есть примерно через 22 км, курьеры сменялись. Но обязанности царских курьеров не ограничивались доставкой почты. Попутно они выполняли работу агентов полиции, донося властям обо всем, что привлекало их внимание. Не этим ли отчасти объясняется длительный успех, сопутствовавший внешней и внутренней экспансии ассирийских царей.

В одном из сообщений, записанных на глиняных пластинах, говорится о шпионах, действующих в мятежной Армении: «Согласно тому, что мне сказал царь — вышли лазутчиков, — я дважды высылал их». До нас дошли отчеты соглядатаев, следивших за караванами купцов, а также донесение царского посланца, который сообщал царю Ашшурбанипалу (669–627 до н.э.), что жители города Элама пытаются получить сведения от определенных лиц, обещая им взамен свободный доступ к своим пастбищам. В другом письме агент рекомендует Ашшурбанипалу не принимать у себя некоторых лиц, так как автор письма предполагает, что они подкуплены эламитами. Как видим, за прошедшие тысячелетия основные принципы ведения шпионской работы не слишком изменились. Агенты подозрительного Ашшурбанипала доносили ему обо всем стоящем, что удавалось подслушать на улицах и городских базарах Вавилона, Ниппура, Элама. Поэтому царскому двору было известно о малейших проявлениях недовольства действиями ассирийцев.

Из все тех же записей на глиняных табличках мы узнаем, что за придворными чиновниками велась постоянная слежка. Любой случай сколько-нибудь подозрительного поведения брался на заметку и становился известным царю. После этого специальные уполномоченные проводили дознание. Ко всему прочему, все чиновники обязаны были представлять властям подробные отчеты о своей деятельности. Тотальный шпионаж ассирийцев был направлен на сохранение царствующего дома, который, в свою очередь, был вынужден вовлекать в шпионскую сеть все больший круг людей. Страх перед заговорами и мятежами вызывал крайне жестокие карательные акции правителей. Чтобы свести к минимуму опасность возникновения волнений, население завоеванных стран подвергалось переселению. Уже тогда массовая депортация признавалась одним из самых надежных средств удушения восстаний в зародыше».

Хочется верить, что автор не имеет никакого отношения к оформлению книги. Раздел «Персия», например, предваряет такой рисунок:

Готов спорить, что это — не персы. Чтобы удостовериться беру с полки альбом Вейса: да, это — не персы.

«Парадный костюм царей, особенно в раннюю, блестящую пору ассирийского владычества (ок. 900г. до н. э.), к которой относятся древнейшие памятники Нимруда, был как бы выставкой всех драгоценностей, какие властители Ассирии получали в дань от покоренных народов (рис. а).

Этот костюм состоял из длинной рубашки с короткими рукавами, вышитой арабесками и различными фигурами и обшитой по подолу дорогой бахромой пурпурного цвета. На пояснице рубашка стягивалась поясом, концы которого, украшенные кистями, спускались до ног.

Эта одежда сохранилась во все время существования ассирийской монархии без изменений в покрое, изменилась только ее отделка: вместо изображений мифологического содержания, которыми вышивались прежде царские наряды, ее стали впоследствии вышивать простыми узорами разных образцов (рис. б).

Верхняя одежда ассирийских царей претерпела значительные изменения. Широкая накидка, прикреплявшаяся пряжкой на одном плече (рис. а) (такой ее видели египтяне у ассирийских царей и представили на своих памятниках) впоследствии превратилась в кафтан, который надевался на оба плеча, причем руки продевались в сделанные для них отверстия или же в разрезы плаща. Такую одежду носили в торжественных случаях Салманасар и его преемник Синахериб (рис. б).

Символические изображения, которые вышивались в прежние времена на верхней (вероятно пурпурной) одежде царей, впоследствии уступили место более простым украшениям, вышитым большей частью золотом. Перемена в религиозных воззрениях народа послужила весомой, если не главной, причиной этих изменений. Это же, вероятно, и было причиной, по которой церемониальная перевязь древних властителей впоследствии совсем исчезла из царского парадного костюма (рис. а).

Неотъемлемой частью облачения ассирийских царей являлся скипетр. Это был посох, от четырех до пяти футов длиной, позолоченный или обитый листовым золотом (рис. а)».

А вот, господа оформители, персы:

Освобождение Риги от большевиков 22 мая 1919 года

Sun, 08 Mar 2009 19:54:09 GMT

Как иллюстрация к предыдущему "посту"...

ОСВОБОЖДЕНИЕ РИГИ ОТ БОЛЬШЕВИКОВ 22 МАЯ 1919 ГОДА

Впервые опубликовано: Служба связи Ливенцев и Северозападников. Декабрь 1930 №3. Публикация представляет собой доклад К.И. Дыдорова об участии и роли Русского отряда светлейшего князя Ливена в деле освобождения Риги, сделанный им в Риге 22 мая 1930 года.

Сегодня, 22 мая, день, когда Латвия освободила свою столицу от большевиков.

Сегодня день, когда большое количество населения освободилось от участи быть раньше времени отправленными к праотцам. Сегодня День, когда население Риги освободилось от зла, когда дети нашли своих родителей, когда братья нашли своих сестер, мужья - жен и детей, как ваш покорнейший слуга.

Как могут этот исторический день столицы Латвии забыть все те, кто в этот день был вырван из когтей смерти, из когтей страха за свое будущее существование, из когтей произвола?

Никогда не забудут этот день и все участники быстрого наскока на большевиков, те добровольцы всех национальностей, которые во имя любви к ближнему выкинули белое знамя с лозунгом: вон отсюда большевиков, дайте нам мирно жить.

Были и павшие смертью храбрых, не искавшие себе славы, награды и материального благополучия; не дождавшиеся дня освобождения своих близких, но верившие в возможность истинной свободы верившие в Бога и его заповеди; вот этим павшим за наше благополучие я просил бы оказать ваше внимание, почтив их память вставанием...

Я часто слышал такой вопрос: «Как это случилось, что вы так неожиданно, так быстро вошли в город Ригу, когда еще около 1 часа дня нам, рижанам, было хорошо известно, что вы все еще стоите на линии Туккум-Митава-Бауск?» Вот на этот вопрос я бы хотел сегодня ответить, но начну несколько издалека. С середины января 1919 года продвижение большевиков к Либаве было приостановлено, а с конца января преимущества стали переходить на нашу (белых) сторону. Освобождением Шрундена, Гольдингена и Виндавы начался успех добровольцев. Период первых успехов закончился рекой Виндавой. После больших дипломатических переговоров между союзниками, германцами и латвийским правительством к марту месяцу нам удалось достичь линии Шлок-Кальнецем-река Аа Курляндская (Лиелупе) и далее по ней, Митава-Бауск.

Здесь, несмотря на то что порыв добровольцев все увеличивался и всем хотелось скорее быть в Риге, военное командование принуждено было остановить дальнейшее свое продвижение в силу очень сложной политической обстановки, о каковой в прошлом, 1929 году, тоже 22 мая, сделал свой доклад князь Ливен. Я только кратко вам напоминаю, что не только германцы не могли в это время сговориться с союзниками, но и у нас начались политические счеты, в результате чего получилось одновременно два правительства: правительство Ульманиса и Ниедра.

Вследствие этого рижане, которые ждали своего освобождения с момента, как была освобождена 18 марта 1919 года Митава, начали уже терять надежду на успех добровольцев.

На два месяца затянулась разными переговорами военная операция.

Так как, за исключением отдельных лиц, добровольцы оказались совершенно в стороне от политики, что я приписываю заслугам генерала Баллода и князя Ливена, то, не интересуясь тем, что делалось в Либаве, все были заняты мыслью: скорее вперед, скорее в Ригу. План наступления был давно разработан, но осуществление его затягивалось. В конце концов, к 20 мая были получены согласия союзников и Германии, и достигнуто наше внутреннее политическое соглашение. Германская дивизия получила разрешение поддержать наше наступление на Ригу тем, что она должна не разрываться с нами и идти за нами, держа общий фронт.

Очевидцы знают, что отдельные германские части не ограничились такой пассивной ролью, а приняли и более активное участие. Со стороны германцев здесь не было совершенно бескорыстного желания, за прекрасные глаза латвийского народа, оказывать ему помощь, жертвуя человеческими жизнями. Нет! К тому было много и очень много и политических причин, и просто причин обывательского характера.

К числу таких обывательских причин я лично отношу и то особое соглашение между представителями Германии и правительством Латвии, по которому все добровольцы и весь командный состав Германии, числились на службе у Латвии. По этому особому соглашению, заключенному еще в Риге 29 декабря 1918 года, сказано в пункте первом: «Временное правительство Латвии согласно признать по ходатайству о том все права, гражданства в Латвии за всеми иностранцами, состоящими в армии и прослужившими не меньше 4 недель в добровольческих частях, сражающихся за освобождение Латвийской территории от большевиков». Соглашение это было подписано с германской стороны Виннингом, а с латвийской - председателем совета министров К. Ульманисом и министрами Паэгле и Залитом.

Что касается добровольцев, то прорыв большевистского фронта возложен был на ландесвер и, в частности, на Штосс-труппу (ударный батальон) с лейтенантом Мантейфелем во главе.

Прорыв фронта должен был произойти у Кальнецема. К моменту наступления на Ригу наши части стояли по линии Каугерн-Шлок-левый берег реки Аа Курляндской, затем тет-де-пон у Кальнецема, снова левый берег реки Аа Курляндской до Митавы с тет-де-поном у нее и далее к Бауску. Кальнецемское предмостное укрепление, которое оборонялось отрядом под командованием князя Ливена, было необходимо противобольшевистскому (белому) военному командованию как плацдарм, откуда возможно было наступление на Ригу, и поэтому оборона Кальнецема была крайне ответственной задачей. Для усиления обороноспособности отряда на северной части укрепления стояли 2 латышские роты, подчиненные отряду князя Ливена.

Красное командование понимало значение Кальнецемского плацдарма, поэтому оно хотело во что бы то ни стало прогнать нас на левый западный берег реки Аа и тем парализовать нашу активность.

Попыток было несколько, из которых самое сильное наступление на нас красными было сделано 19 мая перед рассветом.

Тяжело было, но тет-де-пон остался за нами, хоть мы и понесли потери убитыми и ранеными.

В числе убитых был сын известного русского старообрядческого деятеля в Латвии Ил. Евс. Колосова. 22 мая разведка дала сведения, что большевики в этот день должны взять Кальнецем. На этот же день было назначено и наше наступление на Ригу.

Отряду князя Ливена было приказано обследовать Тирульское болото, особенно в его Мангальской части, чтобы найти возможным провести по нему войска, а если удастся, то и 2 орудия в тыл большевикам на дорогу из Кальнецема в Ригу.

Так как за долгое стояние в Кальнецеме с этим болотом наши добровольцы уже были несколько знакомы и более других знал эти тропы нынешний депутат Сейма от русских Гр. Сер. Елисеев, то за 2 дня до наступления ему было поручено - совершенно секретно - обстоятельно исследовать ту тропинку, по которой, хотя бы на руках, можно было за пехотой протащить орудия.

В ночь с 21-го на 22 мая, к 1 часу 30 минутам, маневренные войска подошли к Кальнецему. Прапорщик Елисеев был готов и вполне уверен, что он с честью выведет ударную часть в тыл большевикам через болото, которое большевики считали совершенно непроходимым. В 3-4 часа утра, когда почти на всем позиционном фронте было как будто совершенно спокойно, мы получили первое сведение, что отряд лейтенанта Мантейфеля прошел усадьбы Мигле и Лаце и идет на Пинкенгоф.

К 5 часам утра замечено было волнение в окопах большевиков. Объяснялось это тем, что большевики потеряли связь с тылом - телефоны не действовали.

Для того чтобы ввести в заблуждение большевиков, наше военное командование решило по всему фронту оставить на позициях уменьшенное число стрелков и только на рассвете начать собирать их в Кальнецем. Таким образом, до 5 часов утра большевики ничем не могли обнаружить наших активных действий, а на участке Каугерн-Шлок все оставалось в спокойном состоянии почти до полудня, так как латышские части старались не тревожить красных.

Около 5 часов утра стянутые части полковника Баллода и князя Ливена под общей командой полковника Баллода двинулись на Ригу по дороге Кальнецем-Рига, что южнее озера Бабит и севернее Тирульского болота, через Огле, Каклинг, Плуче и Пинкенгоф. Приблизительно в это же время начали сосредотачивать свои активные силы на плацдарме у Митавы и те германские части, которые на автомобилях оказались в Риге одновременно со Штосс-труппой Мантейфеля.

Вследствие того, что добровольцы старались в тылу большевиков действовать по возможности бесшумно, то есть без выстрелов, а потом, поражая неожиданностью, захватывать в плен те большевистские резервы, которые попадались навстречу, и вследствие того, что нашим командованием не было предпринято общего наступления по всему фронту, получилось то, что большевики, сидя в Риге, не имели плохих известий с фронта.

Еще около 12 часов дня, будучи в 10 верстах от Риги, мы разговаривали с Ригой по телефону и заверяли большевиков, что у них на фронте все благополучно и спокойно.

Связь с участком Каугерн-Шлок по взморской линии у них не порывалась, и там они знали, что все спокойно. Это было в то время, когда мы были далеко в тылу красных войск, когда нами было сделано 3/4 всего пути к Риге.

Все это позволило нам буквально влететь в Ригу, застав комиссаров в парикмахерских, столовых и просто на улице.

Если большинству из них все же в последний момент удалось бежать, то это объясняется тем, что наше командование не имело достаточно войск, чтобы из общего строя выделить отдельные команды, для уловления ответственных большевистских работников.

Неудивительно, если мы, участники этого боевого дела, и сегодня еще чувствуем себя вполне удовлетворенными и тем головокружительным успехом, который выпал на долю освободителей Риги, и той встречей, которую нам оказало местное население.

Встреча, которую мы нашли со стороны жителей Риги, наградила участников сторицей за все лишения добровольцев. Это было высшей наградой нам всем, и этой награды никто никогда от нас не отнимет. Один из наших соратников так записал в своем дневнике встречу рижанами своих освободителей: «Население со слезами радости встречало освободителей. Встреча не поддается описанию. Некоторые целовали ноги всадников. Несмотря на то что на улицах и у некоторых домов шли бои, население, одетое по-праздничному, бежало навстречу; из всех окон приветствовали флагами, платками...» видимо, Рига забыла об этом, что я вижу по сегодняшнему будничному дню. Большинство русских людей Латвии сознает свои национальные услуги, оказанные своему второму отечеству, но есть среди нас такие, которые, величая себя «рижанами», до сего дня не знают, в чем же заслуга русских людей в деле освобождения Латвии и, в частности, в деле освобождения Риги от большевиков. Я подробно не буду на этом останавливаться, но укажу вам на пару случаев.

Первый - тот, о котором я вскользь уже упомянул. Это защита Кальнецемского предмостного укрепления, где кровь и могилы русских добровольцев свидетельствуют о том, что одна из ответственных задач будущего успеха лежала на Русском отряде; а разве вывод ударных частей ландесвера прапорщиком Елисеевым, через болото в тыл большевиков, не произведен русским человеком?

Ведь не будь этого, вряд ли большевиков было так легко сломить, вряд ли нам так быстро удалось бы быть в Риге, а раз так, то большевики посчитались бы с заложниками и мы многих бы еще не досчитались, даже из тех, кто сегодня здесь. Вероятно, большевики устроили бы еще большую резню, чем тогда, когда была взята Митава. И особенно когда красным не удалось вернуть Митаву обратно.

Нам, военным, этот случай лишний раз напомнил слова великого военного учителя, сказавшего: «Промедление смерти подобно». А вот и еще. Это случай с тяжелым ранением князя Ливена и его copaтников, а также смерть тех, кого мы, ливенцы, будем поминать 24 мая в Александро-Невской церкви после вечерней службы.

Разве смерть одних и ранение других не есть геройство русских? Русских, которые гнали большевиков к Роденпойсу и далее, - для того чтобы дать возможность рижанам отдохнуть после большевистских ужасов, чтобы дать возможность народу спокойно начать строительство своей жизни, а правительству заботиться об устройстве государства.

Я этим отнюдь не хочу умалять роли других народностей в этом деле, о них много говорят, да и они сами могут достойно за себя постоять.

Моя задача сказать сегодня хоть немного и о русских, о которых, теперь уже, видно, никто, кроме нас самих, о себе не скажет, не скажет того, что наши наследники, молодежь, должны знать и что оценят в дальнейшем.

Всем нам, имеющим возможность сегодня мирно жить под защитой Латвийского государства, не следует забывать, какой ценой добыто это право на существование, не следует забывать и того, что враг еще существует в лице Третьего интернационала и что окончательная победа над ним может быть одержана лишь при единогласии всех народов, при общем дружном сожительстве национальностей в пределах того государства, гражданами коего мы состоим.

Предположительно бойцы 5-й Ливенской дивизии Северо-Западной армии.

Обсуждение фото здесь.

Из сборника "Белая борьба на Северо-Западе России".

Климент Иванович Дыдоров(1885 - 1938)

Дыдоров. Слава и забвение.

Анатолий Павлович Ливен(1873 - 1937)

Ливен на "Хроносе"

Рядовой отряда Светлейшего князя Ливена, 1919г. Фото из книги А. Дерябин "Белые армии на Севере России". Взято здесь.

Здесь можно посмотреть пару песен "Ливенцев".

Распад Империи: Прибалтика

Sat, 07 Mar 2009 12:45:37 GMT

Фрагмент из книги А.М. Буровского «Крах Империи». Написано, на мой взгляд, с «лихостью» излишней для историка… Поэтому подчеркиваю: эмоциональная палитра в которую окрасил события автор работы, не всегда совпадает с палитрой автора «поста».

ЭСТОНИЯ

Эстония была полностью оккупирована немецкими войсками в феврале-марте 1918 года. Впрочем, немцы не препятствовали проведению выборов. Главой эстонского народа стал журналист и юрист Константин Пятc. В 1906 году он преследовался за издание националистической газеты и вынужден эмигрировать из Российской империи. Вернулся в 1909 году, снова стал издавать газету, в 1910—1911 годах сидел в тюрьме. Теперь именно К. Пятc 19 ноября 1918 года в Риге подписал договор о передаче власти Германией Временному правительству Эстонии.
Вот к этому времени относится приказ Ленина — вторгнуться как можно глубже на территорию Эстонии и повесить побольше их «попов, кулаков и буржуев». Советский справочник утверждает, что «правительство РСФСР декретом 7 дек. 1918 г. за подписью Ленина признало независимость Сов. Э. К янв. 1919 г. Красная армия освободила большую часть Э.».
Оставим на совести составителей энциклопедии слово «освободила». Эстонцы явно думали иначе. Но ведь и независимость признали вовсе не национального эстонского государства, а исключительно советской Эстонии, еще одного государства рабочих и крестьян.
В третий раз через территорию Эстонии прокатилась война. Эстонская армия, русские белогвардейцы и части немецкого ополчения (ландвера) разбили Красную армию и к февралю 1919 выкинули ее вон.
В это время белые совершили одну из своих самых крупных ошибок, и совершил эту ошибку Николай Николаевич Юденич. Генерал от инфантерии, организатор нескольких блестящих операций на Кавказском фронте в 1914—1916 годах, он в отставке с 1917 года. Брусилов согласен служить большевикам? А он не согласен. Николай Николаевич помогает Карлу Маннергейму топить в болотах финскую красную сволочь, потом направляется в Эстонию. В сентябре 1919 года Пятc прямо обращается к нему — пусть Северо-Западное правительство России признает независимость Эстонской республики. Тогда Эстонское правительство заключит с Россией союзный договор и эстонская армия пойдет с русскими до Петербурга.
Говоря коротко — Н.Н. Юденич независимости Эстонии не признал. Белогвардейские войска перешли пограничную Нарву и двинулись на Петроград без эстонцев и без поддержки Финляндии; в декабре 1919 года они были разбиты под Петроградом.
Вот тут-то Ленин и согласился подписать мирный договор и признать независимость Эстонии! 2 февраля 1920 года был подписан мирный договор Эстонии с РСФСР. Платой за это признание стала как раз армия Юденича: эстонцы загнали белогвардейцев в лагеря, разоружили и практически не кормили. К весне 1920 года они выморили голодом и холодом не меньше 10 тысяч русских людей.
История несправедлива? Да! Ни один из русских людей, умерших в эстонских лагерях, не заслуживал этой судьбы — стать платой за чью бы то ни было независимость.
Но пройдет меньше 20 лет — и на Эстонию обрушится страшный удар. То самое государство, которое признало ее независимость, договорится с нацистской Германией о разделе Европы, введет свои войска в Эстонию. Погибнет или будет сослана в Сибирь треть населения, примерно 400 тысяч эстонцев, — как раз то старшее поколение, от имени которых К. Пятc убивал русских белогвардейцев, радея за свой народ. Те самые коммунисты, с которыми он подписывал договор, и истребят по сорок эстонцев за одну русскую жертву независимости.
История несправедлива? Нет, справедлива... Пусть это и страшная справедливость. А мораль проста и уходит еще в раннее Средневековье; об этом писал и Гете в «Фаусте»: нельзя договариваться с дьяволом. Черт все равно обманет; дьявол не может не обмануть.

ЛАТВИЯ

В Латвии уже весной 1917 года возникло такое же двоевластие, как и в России. В марте создаются Советы, тогда же большая часть чиновников присягает Временному правительству. Пока что в Латвии мало кто хочет выходить из империи.
В Прибалтике «немец» и «буржуй» были понятия родственные. Многие немцы, лояльнейшие подданные Российской империи, жили в Латвии веками, а в Первую мировую войну воевали на ее стороне. Брат моего деда, Курт Шмидт, вернулся, отравленный газами, и умер от чахотки в 1922 году. Теперь быть немцем в Латвии стало так же опасно, как в России — столбовым дворянином.
Летом 1917 года горят помещичьи дома — дома немцев. Аграрный переворот и «борьба за справедливость» в Латвии окрашены в отвратительные цвета германофобии.
16—18 декабря 1917 года прошел II съезд Советов рабочих, солдатских и безземельных депутатов. Ленин объявил о переходе всей власти Советам, о реализации в Латвии Декрета о земле и других ленинских декретов. Среди прочего он принял в состав Латвии несколько латгальских уездов Витебской губернии — объединил в рамках одной советской республики всех латышей.
Почти одновременно, 22 декабря 1917 ЦИК издает Декрет о признании независимости Советской Латвии. Начинается красный переворот, поддержанный Красной армией.
К счастью, была и другая тенденция. 21 августа 1917 года генерал Л.Г. Корнилов сдал Ригу немецким войскам. К февралю 1918 года вся территория Латвии оказалась оккупирована немцами, а при уходе немцы сделали так же, как в Эстонии: 18 ноября 1918 года они передали власть законно избранному Временному правительству во главе с К. Ульманисом.
Временное правительство вовсе не хотело, чтобы немцы совсем ушли из Латвии. Уже 7 декабря 1918 года подписан договор с Германией о сформировании Балтийского ландвера, в состав которого входили немецкие, латышские и русские части. Немцы и их войска не ушли из Латвии, да многим немцам и некуда было уходить — здесь родились не только они, но и их деды-прадеды.
Первый натиск красных был столь страшен, что в январе 1919 года в их руках оказалась большая часть страны.
13—15 января 1919 года в Риге состоялся I Вселатвийский съезд Советов. Свердлов выступал на нем, приветствовал собратьев по классу и по оружию.
Красные сидели в Латвии до лета 1919 года и установили еще более свирепый красный режим, чем в России. Расстрелов было столько, что войска не справлялись, пришлось создать специальный женский батальон палачей. Эти девушки славились чудовищной жестокостью, а выглядели крайне живописно, потому что одевались в снятое с убиваемых жертв. Так они и на собственный расстрел пошли в 1919 году — кто в собольей шубе, кто в бальном платье, кто в шляпке со страусиными перьями.
К этому стоит добавить, что красные латышские стрелки только в России были красные. В самой Латвии они обычно становились белыми, потому что относились к латышскому ландверу (национальному ополчению). Как видно, сама принадлежность к красным или белым нередко бывала условной (стоит вспомнить и красно-белых казаков Северного Кавказа, которые лихо меняли цвет, но неизменно резали кавказцев).
Красных в Латвии остановил тот самый Балтийский ландвер — 80-тысячная армия: немецкий ландвер, «железная дивизия» Гольца, русские и латышские части. Причем на помощь правительству Ульманиса и русским белогвардейцам с севера шли эстонцы, с юга — поляки.
22 мая 1919 года белые отбили Ригу, к январю 1920-го очистили всю территорию Латвии. 11 августа 1920 года в Риге подписан мирный договор с РСФСР.

ЛИТВА

Территория Литвы уже к концу 1915 года оказалась полностью оккупирована немцами. При этом 300 тысяч человек ушло с русской армией на восток.
В сентябре 1917 года Литовский совет заявил о «вечных coюзных связях Литовского государства с Германией». Насколько этот совет мог высказываться иначе — вопрос сложный. 16 февраля 1918 Литовский совет издал акт о независимости. Летом 1918 года на престол Литвы позвали немецкого принца фон Ураха.
Осенью 1918 года Красная армия перешла в наступление, и в декабре 1918 — январе 1919 года захватила большую часть Литвы. 2 декабря 1918 года Совет народных комиссаров Литвы утвердил Декрет советской власти о признании независимости советской Литвы (как видите, механизм «признаний» везде совершенно один и тот же).
В ночь на 2 января 1919 года польские легионеры захватили власть в Вильнюсе. Напомню, что треть населения Вильно была польской, поляки считали Вильно своим городом. 5 января 1919 года части Красной армии отбили у них город. Но 21 апреля уже не повстанцы, а польская армия вошла в город.
В январе 1919 года — литовское правительство просит помощи у Германии и Антанты и получает ее! Пока поляки и литовцы делят Вильно, немцы давят «строителей светлого будущего» на большей части территории Литвы, и к августу 1919 года Литва была очищена от коммунистов.
Вот тогда, 12 июля 1920 года, РСФСР подписывает мирный договор. По этому договору РСФСР признавала неотъемлемой частью Литовского государства Вильнюс и Вильнюсский край. Не успели подписать — начали выполнять союзнические обязательства. 14 июля 1920 года Красная армия вошла в Вильнюс. Но в октябре 1920, громя красных, поляки снова взяли Вильно и не отдавали до 1939 года.
Так сложился Виленский конфликт 1920—1939 годов, причем СССР лицемерно сочувствовал Литве, Польша молчала да ела, Германия намекала, что Вильно — город не польский, а немецкий, а западные державы выкручивали Литве руки, требуя ее унии с Польшей и объединения против СССР. В Польше еще 5 ноября 1916 года, под оккупацией Германии и Австро-Венгрии, провозгласили создание Польского независимого государства. Был создан Регентский совет, коему и предстояло сформировать будущее правительство.
В августе 1917 года в Париже Польский национальный комитет официально признан Британией и Францией в качестве законного представителя польского народа. Впервые с 1832 года западные державы признали Польшу как независимое государство.
Во времена Николая Палкина посреди Варшавы выстроили помпезный православный храм — и для пропаганды веры, и как символ поражения католиков. В 1917 году этот храм, разумеется, население с упоением буквально разнесло по камешку. Женщины сбегались из соседних сел, чтобы унести хоть камешек и быть причастными к благому делу.
11 ноября 1918 года Регентский совет передал Юзефу Пилсудскому военную власть, 14 ноября — и гражданскую.
После Советско-польской войны 1920—1921 годов, по Рижскому мирному договору к Польше отошли Западная Украина и Западная Белоруссия. 30% населения второй Речи Посполитой были не поляками. Ну, и еще Виленский конфликт...

Виктор Чернов о причинах поражения эсеров.

Tue, 03 Mar 2009 13:56:46 GMT

Захотелось выложить после прочтения этого.
Сначала хотел разобрать по пунктам, потом сварил кофе, успокоился, и решил что среди этих девиц нет Лили Брик, которой Маяковский однажды скажет: «Ты не женщина, ты — исключение».

ПАРТИЯ СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ

(Из книги «Великая русская революция».)

Яркой особенностью 1917 г. был беспрецедентный рост партии социалистов-революционеров. На первом Съезде городских Советов социалисты-революционеры и сочувствующие им имели больше 300 представителей — почти втрое больше, чем фракция большевиков. В новой Петроградской думе эсеры были самой многочисленной фракцией: сначала они имели 54 места, а после дополнительных выборов — 75. В Московской думе они имели 226 мест, то есть около 60% от ее общего состава. В обеих столицах эсерам принадлежало большинство.
На Первом Всероссийском съезде крестьянских Советов 776 опрошенных делегатов разделились следующим образом: социал-демократы (большевики, меньшевики и т.д.) —103, беспартийные — 136, социалисты-революционеры — 537. Когда большинство в Петроградском совете перешло к большевикам, 5 мест в президиуме осталось за оппозицией, в том числе 3 за эсерами и 2 за меньшевиками. На августовских выборах в Петроградскую городскую думу большевики почти удвоили свое представительство, получив 67 вместо 37 мест. Несмотря на полный крах народных социалистов (2 места вместо 17) и меньшевиков (8 вместо 40), социалисты-революционеры не только сохранили свое представительство, но получили еще 21 место.
Даже октябрьский переворот не смог сразу выбить эсеров из седла. Несмотря на поток заманчивых декретов нового правительства, несмотря на все меры давления, применявшиеся Военно-революционными комитетами, вера масс в эсеров еще раз принесла им блестящую победу на выборах в Учредительное собрание. Сам Ленин признал, что из 36,2 миллиона голосов большевики получили только 9 миллионов, в то время как за русских социалистов-революционеров проголосовало 15,5 миллиона, а с учетом эсеров других национальностей почти 21 миллион, то есть 58% от общего количества.
Но сама сила партии была источником ее слабости. В ряды эсеров неудержимо устремилась пестрая и многоликая улица. Это напоминало бегство овечьего стада. Люди, которые вчера понятия не имели ни о каких партиях, сегодня называли себя социалистами-революционерами и решали вопросы партийной жизни. Ничтожная горстка старых эсеров тщетно пыталась справиться с сырой, неоформленной массой, которая заполонила партию. Ни в какой другой партии переход от старого «скелета» к новому живому организму не был таким беспорядочным; тем более что в предшествующий период смертельной борьбы с самодержавием ни одна партия не понесла столько жертв и не была так обескровлена. Григорий Гершуни — возможно, величайший революционер на свете, организатор партийных боевых групп — умер в царской тюрьме десять лет назад. Михаил Гоц, человек замечательных способностей и неиссякаемой энергии, прозванный «партийной совестью», умер от таинственной болезни, обострившейся в неаполитанской тюрьме, куда его посадили по настоянию царского правительства. После этих потерь Виктор Чернов, создатель «военной доктрины» партии, теоретик движения, чувствовал себя в полном одиночестве.
В годы мировой войны его изоляция усилилась. Как все партии Второго интернационала, социалисты-революционеры резко разделились на две части, одна из которых считала эту войну «своей», а другая — «чуждой» социалистам. Подавляющее большинство лидеров эсеровской эмиграции заняло ту же позицию, что Шейдеман и Носке в Германии. Напротив, Чернов приветствовал лозунги Ромена Роллана и других пацифистов, которые пытались подняться audessus de la melee [над схваткой (фр.). — Примеч. пер.] и поддержать антивоенные протесты Либкнехта в Германии и Фридриха Адлера в Австрии. Он участвовал в Циммервальдской антивоенной конференции социалистов. Однако его группа была ослаблена стремлением части ее примкнуть к так называемым «крайне левым циммервальдцам» — отдельной фракции, созданной Лениным, Радеком и Платтеном и поддерживавшей парадоксальную идею о том, что пролетариат каждой страны должен бороться за поражение своего правительства. Чернов пытался провести партию между Сциллой и Харибдой, между лозунгами «Все для победы», «Война до победного конца» и их противоположностью, которой стала тактика «пораженчества».
Естественно, лозунг «Война до победного конца» толкал его сторонников к коалиции с промышленной буржуазией, которая, в свою очередь, отказывалась порывать с поместной аристократией и кастой генералов. Для сохранения такой коалиции требовалось отложить социальные реформы. Противоположный фланг, в который входили молодежь, рабочие, а местами даже крестьяне, стремился к другой крайности. Стремление как можно скорее остановить войну заставляло их примыкать к большевикам. Недовольное концепцией «революции трудящихся», занимающей промежуточное положение между классической буржуазной и всеобщей социалистической революциями, левое крыло эсеровской партии начало мечтать о дерзком эксперименте «введения социализма» с помощью одного радикального декрета.
К этим внутрипартийным разногласиям добавлялось еще одно. Почти во всех социалистических партиях их парламентская фракция была более правой, чем центр. Долго существующее и прочное правительство стремится сгладить эту разницу, но при зарождении представительных органов власти она бывает очень велика. В партии социалистов-революционеров между центром, которым руководил Чернов, и думской группой Керенского существовало сильное расхождение. Партия, которая вела террористическую борьбу с правительством, не имела своего представительства в Думе. Керенский, называвший себя социалистом-революционером, руководил думской фракцией трудовиков — наполовину социалистической, наполовину мелкобуржуазной группой с примесью народничества; в этой группе он играл роль карликового диктатора, с которой никогда не мог расстаться.
Внутри партии эсеров он с начала и до самого конца оставался «вещью в себе», самовольным и капризным политическим партизаном. Естественно, его псевдоромантическая личность и громкое имя привлекли в партию так называемых «мартовских эсеров» — гибридную группу, руководствовавшуюся стадным инстинктом, модой на эсеровскую философию, ореолом прошлой героической борьбы или просто соображениями карьеры. Эти люди сделали Керенского живым знаменем, восхищаясь его умением сколачивать коалиции и манерами диктатора. Все они присоединялись к правому флангу партии, который оставался эсеровским только по названию.
В мае был созван Третий Всероссийский партийный съезд. Он должен был показать мощь этих двух центробежных сил и проверить на прочность центр партии. Перед началом съезда часть правого крыла основала в Петрограде новую газету под названием «Воля народа», конкурировавшую с официальным органом партии «Дело народа». На съезде та же группа впервые в истории партии сделала попытку организовать фракцию сочувствующих «Воле народа». Попытка оказалась безуспешной, но она заставила левых создать свою фракцию, отдельную и намного более многочисленную. Встревоженные сторонники партийного единства могли ответить на это только одним — созданием фракции центра. Борьба была нешуточная, но за резолюции, предлагавшиеся центром, голосовало подавляющее большинство. В итоге политика, сформулированная Черновым, получила одобрение съезда. Эта политика основывалась на борьбе за мир, при котором побежденных не будет и ко всем станут применять общие нормы международного права, а также на стимулировании нового революционного правительства с помощью конструктивной социалистической политики в области рабочего и аграрного законодательства. Целостность партии проявилась в поддержке программы, предложенной центром. Казалось, единодушие съезда гарантировало всеобщее стремление к демократическому миру и социальному прогрессу внутри страны.
Таковы были итоги Третьего съезда. Однако в период между маем и октябрем 1917 г. намеченную им программу выполнить не удалось. Эсеровские министры не были единой группой. Попытки Чернова реализовать аграрную политику партии привели к его изоляции внутри правительства, а затем и к отставке. Лидеры партии принесли политику Чернова в жертву коалиции. Вместо того чтобы перенести центр тяжести в сторону социализма, как происходило во всей стране, Керенский постоянно перекраивал правительство, заменяя социалистов, преданных партии, угодливыми беспартийными «социалистами». Партия терпела это положение так долго, что падение Временного правительства, которое она тщетно пыталась защитить, стало катастрофой и для нее самой.
Партия эсеров не реализовала собственную политику, политику Третьего съезда. Ее курс сместился вправо. Чем было вызвано это смещение? Следующий партийный съезд осудил Центральный комитет за слабое руководство, терпимость к нарушениям партийной дисциплины и неумение воплотить в жизнь решения партии. Но для историка это несущественно; он ищет не конкретных «виновников», а объективные причины. Четвертый съезд назвал причиной случившегося неоднородность Центрального комитета, который превратился в «парламент мнений» с нестабильным и зыбким большинством. Третий съезд, собравшийся после пугающе долгого перерыва, избирал Центральный комитет вслепую. Кроме того, во время революции взгляды многих видных членов партии претерпели эволюцию. Теоретически левые лидеры, приняв на себя ответственность за всю сложную закулисную «кухню», межпартийные и внутриправительственные соглашения и комбинации, все сильнее и сильнее сворачивали вправо. Многие теоретически правые (как самарская группа), вынужденные руководить крестьянским движением в своих губерниях, принимали тактику доморощенного местного революционного законодательства и объявляли декреты коалиционного правительства «ничтожными». Все это подрывало позиции центрального руководства. Победа центробежных сил над центростремительными, характерная не только для русской, но и для других революций, ставших результатом военного поражения, произошла во всех ведущих партиях, выразившись в ослаблении центра и усилении флангов. Судьба партии социалистов-революционеров, если смотреть на нее sub specie aetemitatis [с точки зрения вечности (лат.). — Примеч. пер.], стала только отражением судьбы революции.
Отдельные группы и личности были всего лишь более или менее слепым орудием этого исторического процесса. Едва ли Керенский, который на короткое время стал кумиром улицы, живым знаменем «мартовских социалистов», хотел сознательно лишить революцию ее прочного фундамента — единой партии социалистов-революционеров, чувствовавшей биение пульса русской истории. Если сначала он ненавидел Милюкова, затем перенес эту ненависть на Церетели, а в конце концов — на Чернова, то лишь потому, что искренне считал каждого из них партийным сектантом, неспособным «мыслить по-государственному». Себя же он считал непонятым, жертвой бесчисленных завистников. Исчерпав изобретательность адвоката, энергию маньяка и красноречие невротика в попытке совершить невозможное — объединить буржуазию и националистов с революционерами и интернационалистами, — Керенский пришел ко вполне естественному для него выводу: партии и классы со своими отдельными интересами, а особенно вожди партий и классов являются лишь препятствием на пути настоящего государственного деятеля. Невозможность создать коалицию партий привела Керенского к идее ее замены коалицией людей. Поэтому от «правительства народного доверия» следовало перейти к «директории», диктатуре трех—пяти человек, от которой оставался один шаг до индивидуальной диктатуры. В глубине души Керенского всегда тянуло к диктатуре, но внешне он сопротивлялся этому желанию.
То, что Керенский формально числился эсером, создавало для партии огромные сложности. Она несла за него ответственность как за одного из своих вождей, хотя в рядах партии он был таким же чужеродным элементом, как человек с другой планеты. Его политика полностью противоречила платформе социалистов-революционеров. Но порвать с ним становилось все труднее и труднее, поскольку это означало бы попытку сформировать относительно однородное правительство демократии трудящихся с оттенком социализма. Это означало бы разрыв с партией меньшевиков, которая оспаривала данную идею с пеной у рта. Существовала и опасность раскола внутри партии, создания «национальной партии социалистов-революционеров» и ухода многих людей с громкими именами. Раскол накануне выборов в Учредительное собрание мог лишить партию всех ранее достигнутых успехов. Группа центра во главе с Черновым не могла с этим мириться. Больше всего ее ограничивала ненадежность сильно раздутого левого фланга, который демонстрировал сильный психологический «крен к большевизму». Левые эсеры уже приняли лозунг «Вся власть Советам», имея в виду вовсе не формирование правительства из лидеров советских партий, а превращение Советов в орган непосредственного осуществления государственной власти. Они ощущали соблазн немедленной реализации общей программы построения социализма, установления диктатуры партии эсеров и Учредительного собрания под дулами кронштадтских пушек; иными словами, выполнения программы большевиков под маской народничества.
По закону психологической реакции энтузиазм левого крыла толкал часть центристов направо, в то время как корыстная и капитулянтская коалиционная политика правых толкала других членов центра в объятия левых. Поляризация усиливалась, и центр таял с каждой минутой.
В таких условиях центру приходилось нелегко. Ему было бы нелегко даже в том случае, если бы сохранилось старое ядро партии во главе с Черновым, Михаилом Гоцем и Григорием Гершуни. Но оставался один Чернов, больше теоретик, оратор, публицист, лектор и ученый, чем профессиональный политик. Истинно славянская широта натуры, мягкость и уступчивость сочетались в нем с тенденцией уходить в мир идей, социальных диагнозов и прогнозов, умственной инициативы и творческого воображения и предоставлять конкретную организацию текущей работы другим. Чернов доверял людям больше, чем следует политику. На первых порах он с более молодым Гоцем протянул руку Керенскому, юная сила и огромная популярность которого могли пойти на пользу партии. Однако популярность Керенского была неглубокой, ей еще только предстояло проникнуть в массы. Гоц и Чернов строили планы: Керенский возглавит правительство, подпишет декрет, запрещающий все сделки с землей, свяжет свое имя с традиционной крестьянской мечтой об изъятии земли у помещиков, с мечтой о свободном доступе к земле для тех, кто ее обрабатывает. Казалось, Керенский с этим согласен, но выяснилось, что нет. Он не хотел терять популярность у цензовой публики. В конце концов с этими планами и надеждами пришлось расстаться. Чернов долго не желал приносить в жертву надежды, которые он возлагал на Керенского. Он написал декларацию, которая должна была определить связь Керенского с партией, без ведома коей последний вошел в буржуазное правительство. На Третьем съезде Чернов искренне заступался за Керенского перед ненавидевшими его левыми и произнес целую речь в его защиту. Однако это не спасло Чернова от подозрений восторженных поклонников Керенского в том, что именно из-за него Керенского не выбрали в Центральный комитет. Смертельно обиженный Керенский готовно поверил в эту легенду, поскольку впоследствии (особенно после того, как он убрал из правительства Церетели) Чернов жестоко разочаровался в нем, а после корниловского мятежа начал считать связь с ним роковой для партии.
После ухода из правительства четырех кадетов, а затем князя Львова Чернов пришел к следующему выводу: если мы хотим, чтобы великороссы жили в мире и дружбе с национальными меньшинствами под властью одного правительства, то должны предложить тщательно разработанный проект федерального государственного устройства; это означает, что правительству придется обойтись без кадетов. Если мы хотим избежать пугачевщины, то должны вести энергичную и радикальную политику, облегчающую доступ крестьянина к земле; это опять же означает, что придется управлять без кадетов. Если мы хотим избежать дальнейшего падения пострадавшей от войны национальной экономики за счет забастовок и локаутов, то должны ввести контроль над производством, ограничение прибыли и фиксацию заработной платы; следовательно, мы должны править без кадетов. Если мы хотим поднять боеспособность армии, то должны опровергнуть дезорганизующую мысль о том, что если Россия отказывается от аннексий и контрибуций для себя, то армия вынуждена воевать за аннексии и контрибуции для союзников; поэтому мы должны оказать сильное давление на союзников, чтобы опубликовать условия подлинно демократического мира; следовательно, в международных отношениях нам придется представлять Россию без кадетов. Чернов сделал об этом доклад перед многочисленной аудиторией на частном «собрании старых партийных лидеров».
Однако в Центральном комитете партии, избранном Третьим съездом, он столкнулся с сопротивлением, которого трудно было ожидать после принятых съездом резолюций. Позиция партийного руководства оставалась неопределенной до самого корниловского мятежа. Только после этого произошли давно ожидавшиеся перемены. В частности, попытка Керенского сделать свое правление еще более неподотчетным с помощью концентрации власти в руках узкой «директории» встретила решительное и единодушное сопротивление. Центральный комитет партии принял резолюцию Чернова, отвергавшую возможность любого союза с кадетами.
Однако 4 и 12 сентября Центральный комитет вновь подтвердил желательность расширенной коалиции с цензовой демократией, которая будет подотчетна предпарламенту; при этом резолюция о невозможности коалиции с кадетами оставалась в силе. Резолюция также предусматривала принцип единого голосования для всех членов Центрального комитета; несогласным предоставлялось право «воздержаться без объяснения причин». Через две недели к этому решению добавился пункт о том, что все члены Центрального комитета должны активно проводить его политику и обязаны полностью воздержаться от «индивидуального голосования против мнения Центрального комитета».
Эти решения, принятые накануне Демократического совещания, связали Чернова по рукам и ногам и еще более ослабили его позицию. Он был наиболее последовательным политиком в партии эсеров, но ему мешало множество препятствий. Несмотря на его упорство, временами доходившее до порывистости, несмотря на решимость защищать свои главные цели, он не всегда проявлял эти качества в повседневной политике. Это требовало большей концентрации воли и большего умения не разбрасываться, чем было свойственно его типично русской натуре. Для профессионального политика он придерживался слишком демократических привычек и не обладал честолюбием и властолюбием, которые необходимы для успеха на политической арене. Его полностью удовлетворяли успехи на поприще лектора и публициста, не имеющие политического веса. Он пытался личным примером показывать, как следует соблюдать партийную дисциплину; возможно, это было благородно, но непрактично. Когда конференции и съезды Советов решали насущные вопросы, ему часто приходилось молчать или воздерживаться при голосовании, чтобы не нарушать то или иное противоречивое решение Центрального комитета, принятое незначительным большинством голосов, в то время как другие члены комитета не обращали на эти решения никакого внимания. Он все еще жил по законам того времени, когда лидеры партии были морально едины. Но те времена остались в далеком прошлом.
В 1917 г. верхи партии были столь далеки от низов, что человек с характером Ленина мог бы многого достичь, ставя ультиматумы руководству партии, подкрепляя эти ультиматумы призывом к рядовым членам. Критические обстоятельства слишком часто требовали резкого поворота руля, но усилия Чернова ослаблял страх за судьбу партии. Он действовал менее твердо и решительно, чем требовалось для принятия его точки зрения, иногда опасаясь разорвать и без того ослабевшие партийные узы, иногда боясь сбить с толку местные партийные организации своей личной борьбой с Керенским, иногда надеясь, что тактика выжидания и откладывания конфликта поможет выяснить, кто был прав, а кто нет, и безболезненно выправить партийную линию. Возможно, эти причины были уважительными, но следует признать, что Чернов принес в жертву фетишу недостижимого партийного единства активную защиту той самой программы, которую партия формально одобрила по его инициативе.
Через полгода после Третьего съезда партийная линия еще больше сместилась вправо. Дело дошло до того, что цикл статей Чернова, предупреждавших о приближении катастрофы, не был опубликован в центральном органе партии даже как его личное мнение. Центральный комитет решил, что партия слишком привыкла воспринимать статьи Чернова как официальную позицию руководства, что их отклонение от курса комитета может сбить с толку рядовых членов. Но и тут Чернов подчинился дисциплине и стал терпеливо ждать созыва Четвертого съезда. Съезд состоялся и единодушно поддержал резолюции черновского «левого центра», осудил колебания Центрального комитета и его неспособность добиться соблюдения партийной дисциплины. К несчастью, скорость развития исторических событий опередила ход неповоротливой партийной машины. Съезд удалось собрать лишь после большевистского переворота. Линию партии выправили, но было уже слишком поздно.

Статус немецкого дворянства в Прибалтике в начале XX века (Часть II.)

Sat, 28 Feb 2009 17:36:00 GMT

Статус немецкого дворянства в Прибалтике в начале XX века

Окончание Начало здесь

Опубликовано в журнале ВОПРОСЫ ИСТОРИИ №2, 2002

Н.С. Андреева

Правительство и дворянство придерживались различных взглядов по вопросу о «назначении» отрезных земель. Хотя точка зрения Министерства внутренних дел на цель отрезки и основывалась на анализе законодательства и сопутствовавших ему актов, она была далеко не бесспорной: положения о крестьянах 1849, 1859 и 1860 гг. не содержали никаких конкретных указаний на назначение квотных и шестидольных земель; Положение о крестьянах Эстландской губернии 1856 г. и Правила о поземельном устройстве крестьян острова Эзель 1865 г. определяли назначение этих земель крайне расплывчато. Для выяснения вопроса об «обращении» отрезных земель в 1910 г. при Министерстве внутренних дел было образовано межведомственное совещание под председательством Лыкошина. По мнению большинства его членов, о «назначении» этой категории земель свидетельствовало утвержденное 13 ноября 1860 г. вместе с Положением о лифляндских крестьянах мнение Государственного совета. В нем содержалось указание прибалтийскому генерал-губернатору обратить внимание лифляндского дворянства на меры Министерства государственных имуществ по обеспечению сельскохозяйственных рабочих участками в имениях казны; при этом предлагалось употребить в течение пятилетнего срока отрезные земли для устройства батраков в помещичьих имениях. Дворянство на это возражало, что юридической силой обладал один только текст закона, а не мнения, сопровождавшие его принятие и в самом законодательстве не содержалось никаких конкретных указаний об обеспечении безземельного населения, наоборот, отрезные земли предоставлялись им в полное распоряжение помещиков[43].
Большинство членов Совещания присоединилось к точке зрения Министерства внутренних дел о необходимости перевести квотные и шестидольные земли, как находившиеся в аренде у крестьян (так называемая свободная квота), так и использовавшиеся помещиками (несвободная квота), в разряд крестьянской, причем первую ее категорию - безусловно, а вторую - с предоставлением права обмена на мызную землю. Это предложение членов Совещания поддержало Министерство юстиции.
Законопроект поступил на рассмотрение Совета министров 15 декабря 1912 г.; в главных своих положениях он основывался на заключении большинства членов Особого межведомственного совещания (перевод квотных и шестидольных земель в разряд крестьянских, допущение обмена на мызные земли той их части, которая эксплуатировалась помещиками в собственных экономических интересах, ограничение круга покупателей или арендаторов исключительно безземельными крестьянами)[44]. Проведение такой реформы существенно расширило бы фонд крестьянских земель: согласно данным Министерства внутренних дел, «свободных» отрезных земель в Лифляндской, Эстляндской губерниях и на о. Эзель имелось 183 394дес, «несвободных» - 61 325 дес. (из них слившихся с мызными землями - 24 772 дес.)[45].
Однако Совет министров в заседании 3 января 1913 г. отклонил законопроект, потребовав от Министерства внутренних дел согласовать его с министром юстиции и государственным секретарем, после чего представить на отзыв предводителю лифляндского дворянства. Все эти инстанции дали негативную оценку законопроекту. Предводители эстляндского (Деллинсгаузен) и лифлянского (А.А. Пилар фон Пильхау) дворянства усмотрели в обращении отрезных земель в разряд крестьянских нарушение принципа неприкосновенности частной собственности; министр юстиции в заключении от 26 марта 1913 г. указывал, что отделение «несвободных» отрезных земель подорвало бы хозяйство помещика, и предлагал изъять данную категорию земель из сферы применения закона[46]. Той же точки зрения придерживались эстляндский и лифляндский губернаторы.
В итоге проект подвергся переработке: обращению в разряд крестьянских подлежали только участки квотных и шестидольных земель, сдававшиеся в аренду, причем исключались те из них, на которых находились различные промышленные и иные хозяйственные предприятия, принадлежавшие помещикам. 31 мая 1913 г. министр внутренних дел Н.А. Маклаков представил вторую редакцию законопроекта в Совет министров. Не удовлетворившись достигнутой уступкой, дворянство еще оттянуло слушание законопроекта, воспользовавшись разрешением, данным Пилар фон Пильхау, представить записку по рассматривавшемуся вопросу; он представил ее 30 июля 1913 года. Пилар высказался против обращения арендных квотных земель Лифляндской губернии в категорию крестьянских и настаивал на сохранении всех без исключения арендных земель в неограниченном распоряжении собственников. Квотный же вопрос, по его мнению, следовало решить отменой указа 18 февраля 1893 года[47]. Однако основная цель записки, заключавшаяся в том, чтобы, не допустив одобрения законопроекта Советом министров, окончательно разрешить проблему в интересах прибалтийского дворянства, достигнута не была. 5 февраля 1914 г. Министерство внутренних дел представило в Совет министров третью редакцию проекта. Как указывалось в приложенной записке, министерство максимально учло интересы помещиков: чтобы не вносить расстройства в помещичье хозяйство, участки «несвободных» квотных и шестидольных земель изымались из сферы действия закона. Однако решение вопроса исключительно в интересах дворянства, как подчеркивало Министерство внутренних дел, противоречило бы взгляду правительства на назначение отрезных земель. Чтобы не осложнить проведение реформы, в новой редакции были опущены положения, касающиеся Эстляндии, где не вполне разграничивались крестьянские и мызные, а также крестьянские и шестидольные земли. В 1911 г. Эстляндский ландтаг высказался за упорядочение всего аграрного устройства губернии до разрешения вопроса об отрезных землях. Министерство внутренних дел присоединилось к этому мнению[48]. Одобренный Советом министров, законопроект был внесен в Думу 20 марта 1914 года. Два года спустя министерство отозвало его, и проблема отрезных земель так и не получила разрешения[49].
Таким образом, результаты правительственной политики в отношении Прибалтики в 1907-1914 гг. оказались значительно скромнее первоначальных ее целей. Из всех разрабатывавшихся в этот период преобразований в силу вступили только два закона - 6 и 25 июня 1912 года. Хотя они и создавали некоторые условия для расширения фонда крестьянских земель, однако кардинально проблему крестьянского малоземелья не решали. В то же время остался нерешенным вопрос о церковных и отрезных землях; приходская реформа также не была реализована. К разработке земской реформы Министерство внутренних дел вовсе не приступило.
Начало первой мировой войны вынудило правительство ускорить подготовку реформ для Прибалтики, а также способствовало радикализации его подхода к разрешению «прибалтийско-немецкого» вопроса.
Несмотря на поддержку правительственного внешнеполитического курса, заявленную с думской трибуны представителями прибалтийских немцев[50], они с первых же дней войны стали объектом подозрений в нелояльности, симпатиях к врагу и шпионаже. Подобные настроения подогревались консервативной и правой прессой (прежде всего «Новым временем» и «Вечерним временем»), развернувшей широкую антинемецкую кампанию. Защита российских немцев как национальной группы со стороны кадетской прессы большого успеха не имела, а попытки петербургских немецких газет «Sankt-Petersburger Zeitung» и «Petrograder Herold» доказать ложность обвинения, отстоять их человеческое и национальное достоинство, вызывали новые яростные нападки со стороны националистической прессы. Ее поведение усилило рост шовинистических настроений в обществе. Отчасти под влиянием антинемецкой кампании, в Прибалтике крайне обострились межнациональные отношения.
В июле 1914 г. курляндский губернатор С.Д. Набоков (брат известного лидера кадетов В.Д. Набокова) сообщал министру внутренних дел о проводимой в крае антинемецкой агитации с призывами к латышам расправиться с немцами в отместку за карательные экспедиции 1905-1907 годов. На неспокойное настроение латышей лифляндскому губернатору указывал верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Для предотвращения возможных эксцессов Набоков 23 июля 1914 г. обнародовал уведомление о преступности действий, направленных против немецкой части населения губернии. Были приняты меры в отношении местных периодических изданий, публикации которых накаляли обстановку[51]. В результате своевременных шагов, предпринятых администрацией, насильственных действий в отношении прибалтийско-немецкого населения удалось избежать.
По фактам о якобы изменнической деятельности прибалтийских немцев, сообщавшимся в печати и депутатами Думы С.П. Мансыревым, Я.Ю. Гольдманом и И. Раамотом в докладных записках министру внутренних дел и председателю Совета министров, а также частными лицами, проводились расследования чинами Отдельного корпуса жандармов в августе 1914 года. Полученные результаты опровергли выдвинутые против остзейских немцев обвинения, и товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский, предпринявший инспекционную поездку по Прибалтике 3-4 сентября 1914 г., подтвердил выводы расследования. По сообщениям местной администрации, компрометация немецкого населения носила характер организованной кампании. Возможность урегулирования ситуации в крае, как отмечал организованной кампании. Возможность урегулирования ситуации в крае, как отмечал в своем докладе министру внутренних дел Джунковский, заключалась в проведении земской и церковной реформ. На необходимость безотлагательной реализации этих и других мер, которые влекли за собой ограничение привилегий прибалтийского дворянства, указывал и П.Г. Курлов в отчете об исполнении им с 24 ноября 1914 г. по 3 августа 1915 г. обязанностей особоуполномоченного по гражданскому управлению Лифляндской, Курляндской и Эстляндской губерниями[52].
Принятые правительством, по сути, дискриминационные меры, такие как воспрещение употребления немецкого языка в общественных местах и в качестве языка преподавания (начиная с 1916/1917 учебного года), закрытие немецких газет, обществ и учебных заведений при них, ликвидация всех организаций, объединявших лиц немецкой национальности (по подозрению в пропаганде ими идеи пангерманизма и в связях с «Всенемецким союзом»), сопровождались попытками погасить антинемецкие настроения в обществе. Этот подход определялся позицией Министра внутренних дел Маклакова, считавшего травлю немцев безосновательной и недопустимой. Для ее пресечения Маклаков лично сделал замечания редакторам газет «Новое время» и «Вечернее время» по поводу нападок на прибалтийское дворянство; его циркуляром от 28 ноября 1914 г. губернаторам предписывалось принять все меры к пресечению доносов, которые в районах близких к театру боевых действий превратились в разновидность стихийного бедствия. Обвинения, содержавшиеся в них, по большей части при проверке не подтверждались; Курлов, лично проводивший расследования, отмечал в своих воспоминаниях, что обыкновенно из ста подобных дел лишь одно давало основания к подозрению[53]. В связи с этим 25 февраля 1915г. он издал приказ, запрещавший местным властям рассматривать анонимные доносы; за сообщение ложных сведений устанавливалась уголовная ответственность[54].
Изменение правительственной линии, принесшее с собой новый виток антинемецкой кампании, произошло с назначением управляющим, а с октября 1915 г. - министром внутренних дел А.Н. Хвостова. Именно он стал главной фигурой и вдохновителем «борьбы с немецким засильем» в экономической и общественной жизни. Появившийся 2 февраля 1915 г. закон о ликвидации землевладения и землепользования австрийских и германских подданных был дополнен 13 декабря 1915 г. законом, аннулировавшим земельную собственность немецких колонистов. Основу политики в отношении Прибалтики составил курс на ликвидацию обособленности края. С этой целью предусматривалось проведение комплекса мероприятий законодательного характера, направленных на полную унификацию строя Остзейских губерний с внутренними, для чего предполагалось пересмотреть действовавшую систему административного управления ими (безуспешная попытка решить данную проблему была предпринята в январе - феврале 1916 г., а после отставки Хвостова этот вопрос больше не поднимался).
С вторжением германских войск в Курляндскую губернию обстановка в Прибалтике резко обострилась, начались высылки из района боевых действий этапным порядком в Сибирь или во внутренние губернии представителей дворянства и лютеранского духовенства, нередко даже без объяснения причин и весьма часто на основании ложных доносов[55].
Однако репрессивные действия военных властей в отношении прибалтийско-немецкого населения все же отчасти имели под собой реальные основания. Враждебную России политическую деятельность вел ряд находившихся в Германии эмигрантов-остзейцев - профессор истории Т. Шиманн, писатель и философ П. Рорбах, теолог А. фон Гарнак, медиевист И. Галлер, теолог Р. Зееберг. Наиболее видной фигурой среди них был Шиманн - доверенное лицо и информатор Вильгельма II, являвшийся также консультантом Министерства иностранных дел Германии по российской политике: начиная с 1890-х годов он был посвящен в секретную дипломатическую переписку, имевшую отношение к России, а в 1909 - 1914 гг., по сути, был вовлечен в разведывательную деятельность как переводчик секретных документов, поступавших от другого остзейца - Б. Зиберта, второго секретаря Российского посольства в Лондоне, об измене которого тогда не было известно. Шиманн не раз выступал в качестве посредника между остзейскими политическими деятелями Прибалтики и германскими правящими кругами: через него непосредственно к Вильгельму II, а затем - в германское Министерство иностранных дел попадали записки политического характера, составленные в Прибалтийских губерниях. Личным доверием Вильгельма II пользовался и Гарнак. Из других прибалтийских политиков-эмигрантов следует выделить Рорбаха - одного из самых авторитетных независимых публицистов, автора книги «Немецкая идея в мире» (1912 г.) о влиянии Германии на мировую политику[56].
По своим взглядам прибалтийско-немецкая политическая эмиграция не являлась однородной средой: в ней были представлены различные направления от консервативного до умеренно либерального. Но в тоже время, по верному наблюдению американского исследователя Д.М. Хаара, от других германских публицистов балтов отличала русофобия, не зависевшая от их политических взглядов, которая нередко соединялась с антисемитизмом[57]. К числу наиболее известных германских антисемитов принадлежал остзеец Р. Зееберг, той же тенденцией характеризовалась публицистика его земляка А. Фолька.
В целом, эта группа эмигрантов оказала большое воздействие на немецкое общественное мнение и сыграла значительную роль в идеологической подготовке первой мировой войны. Как отмечал в одном из своих писем в 1915 г. немецкий историк России О. Хетч, прибалтийские немцы на протяжении почти тридцати лет определяли взгляд германского общества на Россию: 9/10 всех изданных в Германии книг о России были написаны ими, они также являлись российскими корреспондентами германских газет[58]. Прибалтийско-немецкая политическая эмиграция привнесла в германскую публицистику и привила широким слоям немецкого общества основные элементы своей идеологии, характеризовавшейся ярко выраженной антирусской направленностью: ненавистью к русскому человеку, к русской культуре и государству. Шиманн и Рорбах в своих публицистических произведениях обосновали и развили теорию «декомпозиции» (расчленения, или разрушения) России путем содействия национальным движениям на окраинах империи)[59].
Как показывают документы Политического архива Министерства иностранных дел ФРГ, ряд представителей прибалтийско-немецкой диаспоры участвовал в секретной агентурной деятельности Министерства иностранных дел Германии периода первой мировой войны. Это бароны Ф. фон дер Ропп и Б. фон Икскюль. Рорбах возглавлял отдел прессы, существовавший при Центральном отделе зарубежной службы Министерства иностранных дел. С 1915 г. там же начал свою работу С. Бредрих (активный участник акции «Немецких обществ» по переселению немецких колонистов в Прибалтику). Российское Министерство внутренних дел и военное ведомство были осведомлены об этой деятельности эмиграции.
Разработка проектов преобразований для Прибалтики продолжалась и в период первой мировой войны. В июне 1916 г. Департамент духовных дел иностранных исповеданий установил окончательную редакцию проекта церковной реформы. Общая схема приходской организации сохранялась такой же, как в проекте 1911 г. (она включала общее собрание прихожан, церковный совет как распорядительный орган и церковное попечительство - как исполнительный), но в остальном первая и вторая редакции существенно различались. По новой редакции, действие реформы распространялось на все три Прибалтийские губернии, включая Курляндию; ликвидировалось право патроната и куриальная система выборов старшин, в качестве основного принципа реформы провозглашалось предоставление равных прав всем прихожанам, участвовавшим в материальном обеспечении церкви (однако батраков это уравнение не коснулось). В церковных советах допускалось употребление местных языков, что вызывалось отчасти практическими соображениями: знание русского языка в сельских местностях Прибалтийского края было крайне слабым. Но делался обязательным перевод протоколов заседаний на русский. Проектом также предусматривалась ликвидация всех церковных повинностей. По решению Совета министров 9 сентября 1916 г. законопроект был передан на заключение Министерства юстиции[60]. При нем было образовано межведомственное совещание во главе с товарищем министра юстиции А.Н. Веревкиным для рассмотрения проекта, заседавшее лишь один раз - 18 февраля 1917 года.
Реформу сельского прихода предполагалось дополнить реформированием городских и смешанных (с городским и сельским населением) приходов, а так же реорганизацией управления евангелическо-лютеранской церкви. Основная задача намеченного преобразования высших учреждений лютеранской церкви состояла в ликвидации определяющего влияния немцев вообще и прибалтийского дворянства в частности, в духовных делах лютеран. Подготовку этих преобразований прервала Февральская революция[61].
Цели «дегерманизации» духовной жизни лютеран Российской империи преследовал также и внесенный 29 марта 1916 г. в Думу законопроект «О языке переписки, делопроизводства, суждений и протоколов заседаний протестантских духовных учреждений и лиц и о пересмотре некоторых статей закона, связанных с этим вопросом» (данный вопрос уже поднимался правительством в 1911-1912 гг.). Проектом допускалось употребление родного для большинства населения языка в приходских учреждениях, а с разрешения министра внутренних дел оно могло быть допущено также в заседаниях синодов при чтении богословских рефератов и докладов; немецкая терминология из «Устава иностранных исповеданий», подлежала полному исключению, отменялась обязательность богослужения на немецком языке в сельских приходах Прибалтийских губерний - даже при значительном числе прихожан-немцев[62]. Однако этот законопроект остался не рассмотренным вероисповедной комиссией Думы.
Реформа сословных учреждений прибалтийско-немецкого дворянства (в глазах правительства - основной оплот оппозиции и сепаратизма), к подготовке которой Министерство внутренних дел приступило в марте 1915 г. (ей предшествовала разработка еще в 1902-1904 гг. преобразования рыцарств), должна была окончательно пресечь его политическое влияние. Разработанным проектом «Положения о дворянстве Лифляндской, Эстляндской и Курляндской губерний» предусматривалось преобразование сословных органов прибалтийского дворянства по образцу дворянских организаций внутренних губерний[63]. За деятельностью рыцарств устанавливался строгий надзор высшей губернской власти, а в их делопроизводство вводился русский язык. Сферу компетенции этих организаций предполагалось ограничить исключительно сословными делами. Все остальные вопросы, связанные с управлением делами лютеранской церкви, с руководством сельскими школами и земским делом, подлежали изъятию из ведения рыцарств; предусматривавшееся отчуждение в казну «имений рыцарств» подорвало бы и материальную базу сословных организаций[64]. Подготовленные проекты представлений ни в Совет министров, ни в Думу внесены не были.
В то же время в порядке статьи 87 Основных законов были ликвидированы так называемые особые привилегии собственников дворянских вотчин. Содержание этих прав (статьи 883 и 892 Свода гражданских узаконений губерний Прибалтийских)[65] обычно трактуется в историографии как сословно-политические привилегии прибалтийского дворянства (во многом под влиянием публицистики того времени). Однако такая оценка представляется не волне обоснованной. В самих ст. 883 и 892 указывалось, что особые права присваиваются владельцу дворянской вотчины вне зависимости от его сословия, то есть обладание ими было связано не с принадлежностью к дворянству, а с владением дворянской вотчиной. Ее владельцем могло быть лицо любого сословия (при этом название «дворянская вотчина» все равно сохранялось). Однако число недворян среди собственников данной формы недвижимости было крайне невелико, в связи с чем носителем особых прав оставалось в основном дворянство, и они расценивались общественным мнением как средство удержания его политического господства в крае.
Существование этих привилегий сковывало предпринимательскую инициативу местного населения и являлось постоянным источником межнациональной вражды. Учитывая негативные последствия существования исключительных прав, необходимость их отмены в 1907 г. признали все члены особого совещания при временном прибалтийском генерал-губернаторе. К этому же вопросу обращались и депутаты Думы. 1 августа 1915 г. в Думу был внесен законопроект за подписью 205 депутатов (помимо кадетов свои подписи под ним поставили представители правых) об отмене, без вознаграждения, особых привилегий собственников вотчин. После того как думская комиссия по борьбе с немецким засильем признала такой закон желательным, правительство взяло разработку законопроекта на себя[66].
Выработанным проектом закона «Об отмене особых поземельных прав владельцев дворянских вотчин в Прибалтийских губерниях» ликвидировались особые права собственников дворянских вотчин, которые присваивались всем землевладельцам вне зависимости от их сословной принадлежности[67]. Отменялись также права, присвоенные владельцам вотчин по отношению к участкам, отделенным из состава вотчины и перешедшим во владение других лиц (ст. 204 Положения о крестьянах Эстляндской и ст. 42 Положения о крестьянах Лифляндской губернии)[68]. За ликвидируемые права их бывшим собственникам не полагалось никакого вознаграждения[69]. Этот закон вступил в силу 10 июля 1916 года.
В порядке чрезвычайного законодательства 25 октября 1916 г. было ликвидировано право мызной полиции, которое также относилось к числу привилегий прибалтийского дворянства. Решение об упразднении этого института прежде всего предопределялось интересами государственной безопасности и тем серьезным политическим влиянием, которым, по мнению Департамента полиции, обладал данный институт, в то время как его практическое значение для охраны правопорядка было крайне невелико[70].
В то же время без окончательного разрешения остался вопрос об отрезных землях. В феврале 1915 г. земский отдел Министерства внутренних дел приступил к разработке проекта об обязательном выкупе (при содействии казны) в Прибалтийских губерниях всех не проданных на тот момент крестьянских и отрезных земель. Основу намеченного преобразования должен был составить закон 28 декабря 1881 г. об обязательном выкупе, действовавший во внутренних губерниях. Этой реформе придавалось большое политическое значение, в частности, Маклаков в отношении от 8 апреля 1915 г. на имя министра юстиции И.Г. Щегловитова признавал, что одним из основных мотивов преобразования являлась необходимость ликвидировать экономическую зависимость арендаторов-эстонцев и латышей от представителей немецкого дворянства[71].
Для разработки проекта реформы в 1915 г. были созваны три совещания: при Министерстве внутренних дел под председательством товарища министра Н.В. Плеве и два межведомственных - во главе с Плеве и управляющим земским отделом А.Н. Неверовым. Несмотря на предпринятые усилия (к декабрю 1915 г. было выработано пять редакций проекта закона), проект товарища министра Н.В. Плеве и два межведомственных - во главе с Плеве и управляющим земским отделом А.Н. Неверовым. Несмотря на предпринятые усилия (к декабрю 1915 г. было выработано пять редакций проекта закона), проект представления «О завершении поземельного устройства крестьян в губерниях Прибалтийских», внесен в Совет министров так и не был[72].
Таким образом, ни одна из разрабатывавшихся в начале XX в. правительственных реформ, направленных на кардинальное преобразование существовавших в крае отношений, реализована не была. Причина этого заключались прежде всего в двойственности позиции правительства в отношении ряда преобразований, настоятельная необходимость которых была признана, однако законодательное утверждение подготовленных, иногда в кратчайшие сроки, законопроектов крайне затягивалось. Влияли не столько бюрократические причины, сколько колебания правительства, связанные с возможными последствиями реформ. Умаление роли остзейского дворянства полностью соответствовало задачам правительственной политики в крае, но непосредственно связанное с этим усиление влияния прибалтийских народов вызывало опасения, поскольку оно расценивалось как основа для роста сепаратизма и возникновения автономистских тенденций. Решиться же окончательно изменить традиционное соотношение общественных сил в Прибалтике правительство так и не смогло.
Одна из причин того, что реформаторские намерения правительства остались нереализованными, заключалась также в неконструктивной позиции рыцарств, стремившихся своими протестами против намеченных преобразований и многочисленными контрпроектами обеспечить наиболее выгодный для себя исход дела. Отношение прибалтийского дворянства к реформам в крае свидетельствовало о недооценке им реальной ситуации[73]; его недальновидная и негибкая политика имела негативные последствия в целом для всех прибалтийских немцев, вскоре потерявших свое политическое влияние и вынужденных эмигрировать в 1939 году.
Основные цели прибалтийской правительственной политики начала XX в. заключались в стремлении заменить определяющее влияние немцев в крае русским и смягчить остроту социальных и межнациональных конфликтов путем ряда, по сути, антинемецких мероприятий. Усиление правительственного влияния в Прибалтике рассматривалось в качестве единственно возможного способа обеспечить государственную безопасность в условиях сложной внешнеполитической обстановки.
Основные цели правительственной политики не были достигнуты, а результаты избранной линии оказались обратными ожидавшемуся: они способствовали росту антирусских настроений; среди части прибалтийско-немецкого общества был заметен поворот к ориентации на Германию. Затягивание с реализацией преобразований способствовало еще большему обострению конфликтов в Прибалтике и радикализации требований национальной оппозиции. В целом, к началу первой мировой войны время для проведения реформ было упущено.

Примечания

43. Там же, л. 72, 134, 18об.
44. Там же, л. 108об., 19, 132-132об.
45. Там же, ф. 1291, оп. 64, д. 502, л. 9.
46. Там же, ф. 1405, оп. 543, д. 885, л. 382, 282, 133об., 244.
47. Там же, л. 308об., 406.
48. Там же, ф. 1276, оп. 5 д. 405, л. 141, 144.
49. ГД IV/4. Стенограф, отчеты. Ч. 3. Пг. 1916, стб. 3269.
50. Стенографический отчет заседания Государственной думы, созванной на основании Высочайшего указа Правительствующему Сенату от 20 июля 1914 г. СПб. 1914, стб. 20-21.
51. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 270, oп. 1, ед. хр. № 91, л. 13, 5, 14об.
52. Там же, л. 17об.; д. 93, л. 17об.-18; ф. 435, oп. 1, д. 19, л. 17.
53. Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. Бумаги А.Н. Яхонтова. СПб. 1999, с. ПО; ГАРФ, ф. 102, оп. 123, д. 143, л. 68об.; КУРЛОВ П. Г. Гибель императорской России. М. 1991, с. 209.
54. Цит. по: МЕЙЕНДОРФ А.Ф. Разбор обвинений, заключающихся в книгах «Прибалтийский край и война» Ар. Тупина и «В стране чудес» А. Ренникова. Пг. 1915, с. 24.
55. Подробно об этом см. Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX-XX веков. Сб. ст. памяти В.С. Дякина и Ю.Б. Соловьева. СПб. 1999, с. 461-473.
56. NAAR J. М. «The Russian Меnасе». Athens (Georgia). 1977, p. 35; TAUBE A., THOMSON E., GARIEFF M. Die Deutschbalten - Schicksal und Erbe einer eigenstandigen Gemeinschaft. In: SCHLAU W. Die Deutschbalten. Miinchen. 1995, S. 76.
57. NAAR J. M. Op. cit., p. 53.
58. LENZ W. Baltische Propaganda im Ersten Weltkrieg. In: Die baltischen Provinzen RuBlands swischen den Revolutionen von 1905 und 1917. Koln - Wien. 1982, S. 189.
59. По данному вопросу имеется следующая литература: FISCHER F. Griff nach der Weltmacht. Dusseldorf. 1961; MARKERT W. Die deutsch-russischen Beziehungen am Vorabend des ersten Weltkrieges. In: Deutsch-russischen Beziehungen von Bismark bis zur Gegenwart. Stuttgart. 1964, S. 55-64; HILLGRUBER A. Deutsche RuBlandpolitik 1871-1918. In: HILLGRUBERA. Deutsche GroBmacht- und Weltpolitik im 19. und 20. Jahrhundert. Dusseldorf. 1977, S. 70-90; MANNB. Die Baltischen Lander in der deutschen Kriegszielpublizistik 1914-1918. Tubingen. 1965. Cp. RISTOHLKORS G. v. Die Deutschbalten. Probleme einer Oberschicht vor dem Ersten Weltkrieg. In: PISTOHLKORS G. v. Vom Geist der Autonomie. Aufsatze zur baltischen Geschichte. Koln. 1995, S. 69-71.
60. РГИА, ф. 821, oп. 133, д. 1090, л. 180-181, 63об.; д. 1089, л. 5об.;ф. 1248, оп. 190, д. 107, л. 52.
61. Там же, ф. 821, оп. 133, д. 1119, л. 137, 203.
62. Там же, д. 958, л. 25; ф. 1022, oп. 1, д. 16, л. 389; ф. 1022, oп. 1, д. 1091, л. 16-17об.
63. Там же, ф. 1282, оп. 2, д. 26; д. 1396, л. 32-34, 277.
64. Там же. 71 об.
Ст. 883: «Особые права, присвояемые собственнику дворянской вотчины в Лифляндии, Эстляндии и на острове Эзеле, независимо от его звания, суть: 1. Право винокурения, пивоварения и продажи пива и съестных припасов, а также право заводить и содержать корчмы и шинки, согласно с действующими о том постановлениями; 2. Право учреждать в пределах имения местечки и открывать, установленным для сего порядком, рынки и ярмарки; 3. Право именоваться и подписываться владельцем того имения. Все эти права, принадлежащие исключительно дворянским вотчинам, не могут быть переносимы на продаваемые из них отдельные участки, даже если бы покупщик был дворянин, кроме тех случаев, когда из такого участка будет учреждена новая дворянская вотчина.
Ст. 892: «Права, принадлежащие собственнику дворянской вотчины в Курляндии, независимо от его звания, суть: 1. Право рыбной ловли, охоты и вообще звериной ловли на землях, и в лесах и водах имения; 2. Право винокурения и пивоварения, а так же право заводить и содержать корчмы и шинки для продажи пива и других напитков и съестных припасов, соответственно действующим о том постановлениям; 3. Право заводить в пределах имения фабрики и учреждать ярмарки, установленным на то порядком». Цит. по: Свод гражданских узаконений губерний прибалтийских. Продолжение 1912 г. СПб. Б.г., с. 21-22.
66. РГИА, ф. 1282, оп. 2, д. 1243, л. 25; ГД IV/4. Обзор деятельности комиссий и отделов. Пг. 1916, с. 216.
67. РГИА, ф. 1276, оп. 12, д. 1028, л. 111.
68. Эти статьи предоставляли помещику, в собственности которого ранее находился проданный участок, права его совозмездного отчуждения или присоединения в необходимых случаях: для нужд мелиорации, прокладки путей сообщения и т. д. (см. ГД III/4. Приложения к стенограф, отчетам. Т. 5. Пг. 1916, № 603; Положение о крестьянах Эстляндской губернии 1856 г. (ПСЗ-2. № 30693); Положение о крестьянах Лифляндской губернии 1860 г. (ПСЗ-2, № 36312).
69. РГИА, ф. 1276, оп. 12, д. 1028, л. 112.
70. Там же, ф. 1284, оп. 190, д. 107, л. 49об.
71. Там же, ф. 1405, оп. 543, д. 887, л. 1об.
72. КАРЬЯХЯРМ Т. Эстонская буржуазия, самодержавие и дворянство в 1905-1917 гг. Таллин., 1987, с. 182; РГИА, ф. 1291, оп. 65, д. 218, л. 129.
73. PISTOHLKORS G. v. Ritterschaftliche Reformpolitik zwischen Russifizierung und Revolution. Gottingen, Frankfurt [a. M.] - Zurich. 1978, S. 122.

Статус немецкого дворянства в Прибалтике в начале XX века (Часть I.)

Sat, 28 Feb 2009 17:34:42 GMT

Пару лет назад Мати Граф в интервью газете «Молодежь Эстонии» назвал события 1918-1920 годов первым отделением Прибалтики. Интервью было приурочено к выходу его книги «Эстония - Россия: анатомия расставания». Книга, на мой взгляд, пустяковая; лучшее в ней - это экзотические для русского уха имена, которые можно «забить» в поисковик, и открыть для себя форумы, содержащие в разы больше полезной информации. Однако, название для «тега» беру - первое отделение.

Статус немецкого дворянства в Прибалтике в начале XX века

Начало Окончание здесь

Опубликовано в журнале ВОПРОСЫ ИСТОРИИ №2, 2002

Н.С. Андреева

Преобразования в Прибалтике относились к числу сложных проблем внутренней политики, стоявших перед российским правительством в начале XX века. В публицистике эта проблема получила название «остзейского вопроса», под которым прежде всего понимались взаимоотношения центральной власти и национальной окраины, обладавшей особым статусом в составе государства.
Появление «остзейского», как и возникновение других «инородческих» вопросов - финляндского, польского, мусульманского - относилось ко второй половине XIX в., когда под влиянием польского восстания 1863 г. пристальное внимание общества, возбужденное консервативными публицистами, обратилось к процессам, протекавшим в национальных пограничных районах империи. Проведение реформ в России, рост национального движения среди прибалтийских народов выдвинули в центр общественного внимания вопрос о необходимости преобразований и в прибалтийских губерниях. Особую остроту этому вопросу придавала сложная внешнеполитическая обстановка, порожденная объединением Германии.
Юридическим обоснованием особого статуса Прибалтики служил Свод местных узаконений губерний Остзейских, закрепивший специфические черты административного устройства края. Они заключались в том, что функции местного управления принадлежали здесь органам дворянства наряду с правительственными учреждениями. Несмотря на неуклонное с конца XVIII в. расширение компетенции последних, губернатор, являвшийся представителем центральной власти, должен был считаться с привилегиями дворянства (вплоть до начала первой мировой войны) и строить свою служебную деятельность на основе уважения привилегий и прав дворянства. В целом до 1914 г. остзейские губернии управлялись в соответствии с положениями Свода местных узаконений и особо для этих губерний изданных законов (включавшихся в продолжение Свода). Однако в XIX в. наметилась тенденция (на нее указывал, в частности, правовед Б.Э. Нольде) замены местного права общеимперским[1], что указывало на процесс постепенного объединения Прибалтики с коренными российскими губерниями.
Социальной опорой особого статуса являлась немногочисленная[2], но наиболее влиятельная в крае национальная группа - прибалтийские немцы, точнее, их высший слой, дворянство, которому принадлежала определяющая роль во внутренней жизни Остзейских губерний. Несмотря на то, что реформы конца 80-х годов XIX в. значительно урезали компетенцию рыцарств (дворянских организаций), изъяв из их ведения судебные дела, полицию, а также руководство сельскими школами, она все же оставалась довольно широкой. Рыцарства продолжали пользоваться важными, как они именовались в публицистике, «политическими правами» - участвовали в управлении лютеранской церковью губерний и империи (ряд ее высших должностей замещался представителями прибалтийского дворянства) и руководили земским делом.
Положение остзейского дворянства являлось для Европы начала XX в. уникальным, поскольку нигде более дворянство не обладало таким объемом сословных привилегий, как в Прибалтике. Уже в XIX в. оно представляло собой служилое дворянство; в Австрии же и Швеции дворянство как общественный слой не исполняло особых сословных или, тем более, государственных функций[3].
Существенно различался объем сословных прав, принадлежавших прибалтийскому дворянству и дворянству внутренних губерний России. В отличие от последнего, оно пользовалось широким самоуправлением, в частности, не ограничивалась компетенция ландтага - собрания дворян губернии (основного звена самоуправления, за исключением Курляндии, где наиболее важная роль принадлежала приходским собраниям): предметом его совещаний могли быть все без исключения вопросы, касавшиеся дел корпорации и жизни края в целом. Согласно действовавшему законодательству, принятые ландтагом решения по сословным делам не подлежали утверждению со стороны губернских властей и сообщались им только для сведения.
Существование дворянской кассы, пополнявшейся посредством самообложения членов корпорации, и доходы, поступавшие от имений, пожалованных на содержание дворянских чиновников (т.н. имений рыцарства), гарантировали финансовую независимость дворянских организаций. Предоставленное им право непосредственного обращения к местному начальству (фактически законодательной инициативы), министру внутренних дел, а в наиболее важных случаях и к императору обеспечивало остзейскому дворянству широкую автономию в вопросах сословного самоуправления[4].
По своему правовому положению в составе общества прибалтийское дворянство образовывало две группы: к одной, немногочисленной, относились представители т.н. имматрикулированных, или матрикулованных родов, то есть внесенных в матрикулу - дворянскую родословную книгу, каждое из четырех рыцарств - Эстляндское, Лифляндское, Курляндское и Эзельское - имело свою матрикулу, они именовались рыцарством, в отличие от нематрикулированных дворян - ландзассов (называвшихся также земством). В 1863 г. для этой категории были созданы особые родословные книги, отличные от матрикул[5]. Рыцарство обладало всей полнотой прав в составе корпорации - должности по дворянскому самоуправлению замещались только из числа его представителей (при условии, что они владели дворянскими вотчинами), за исключением некоторых малозначительных, таких, как должность казначея (ее могли занимать лица всякого состояния), светского члена Генеральной консистории и некоторых других. Матрикулованные дворяне, не владевшие вотчинами, не допускались до участия в самоуправлении - за исключением Курляндии, где в делах корпорации участвовали представители рыцарства, не являвшиеся собственниками вотчин, при условии соответствия их дохода установленному имущественному цензу[6].
Рыцарское имение давало его владельцу, вне зависимости от его сословной принадлежности, право голоса в ландтаге, но только по вопросам о дворянских складках (то есть о взносах в порядке самообложения, часть которых шла на удовлетворение земских нужд). Решение же вопросов внутренней жизни корпорации (выборы дворянских чиновников, внесение в матрикулу, исключение из нее и т.д.) составляло прерогативу матрикулированного дворянства[7].
Существование института матрикуляции дискриминировало представителей дворянства коренных губерний, проживавших в Прибалтике, так как внесение в матрикулу и, соответственно, обретение ими права участия в самоуправлении, зависело от решения ландтага, редко дававшего свое согласие на принятие в состав рыцарства новых членов, в связи с чем матрикулованных русских дворянских фамилий было немного. Полноправным членом корпорации становилось лицо, высочайше пожалованное дворянской вотчиной в одной из Прибалтийских губерний; в этом случае его род сразу же вносился в местную матрикулу и согласия ландтага для этого не требовалось[8]. Однако вотчины в Прибалтике жаловались крайне редко. Требование уравнять в правах рыцарство и нематрикулованное дворянство неоднократно высказывалось в публицистике; его справедливость признавалась и правительственными кругами, видевшими в рыцарских привилегиях нарушение прав, законодательно предоставленных российскому дворянству[9]. К разработке соответствующих мер правительство приступило лишь в 1915 г., в связи с подготовкой реформы прибалтийских дворянских организаций.
В 1905 г. революция, сопровождавшаяся волной насилия в отношении прибалтийско-немецкого населения Остзейских губерний, стала главным фактором, вынуждавшим правительство ускорить разработку и проведение в крае ряда преобразований. Совет министров, рассмотрев ситуацию в Прибалтике в заседании 26 ноября 1905 г., признал основными причинами социального недовольства там наличие значительного количества безземельных крестьян, сосредоточение руководства земским делом в руках дворянских учреждений, устранение местного населения от участия в церковных делах, существование права патроната, несоответствие интересам народа чуждой ему по языку школы[10].
Для скорейшего решения всех этих проблем, которое, как ожидало правительство, в сочетании с репрессивными мерами внесет успокоение в жизнь края, высочайшим указом 28 ноября 1905 г. учреждалась должность временного прибалтийского генерал-губернатора (упраздненная 15 апреля 1909 г.) и при нем совещание для разработки проектов реформ, идея создания которого принадлежала остзейскому дворянству[11]. Генерал-губернатором, по рекомендации С.Ю. Витте, был назначен генерал-лейтенант В.У. Соллогуб, вскоре замененный А.Н. Меллер-Закомельским.
В состав особого совещания при временном прибалтийском генерал-губернаторе вошли представители дворянства, городских дум губернских городов и крестьянства. Более чем за год своей деятельности (12 июня 1906 г. - 29 сентября 1907 г.) совещание разработало проекты реформ земского самоуправления, школьной, крестьянского общественного управления, проект преобразования приходских учреждений евангелическо-лютеранской церкви и предположения по вопросу о земельных отношениях. Как показывают материалы центральных правительственных учреждений, законопроекты и материалы совещания легли в основу дальнейшей работы над реформами для Прибалтийского края, которую Министерство внутренних дел проводило вплоть до февраля 1917 года.
Крайнюю обеспокоенность правительства вызывало усиление интереса к Прибалтике со стороны германских политических кругов, наблюдавшееся в период революционных событий 1905-1907 гг. и после них, а также деятельность лидеров «Немецких обществ» (эти националистические организации, основанные в 1906-1907 гг., имели весьма массовый характер), особенно поиск ими контактов с организациями пангерманистов. Глава такого лифляндского общества ландрат М. фон Сиверс установил прямые контакты с германским Министерством иностранных дел; в 1905-1907 гг. Сиверс добивался германской интервенции в Прибалтику[12]. Особенно же настораживало Министерство внутренних дел проводившееся лидерами обществ переселение в Прибалтийские губернии колонистов из Поволжья и Волыни, которые должны были, по мысли организаторов этой акции, восполнить практически полностью отсутствовавший здесь социальный слой - немецкое крестьянство.
В 1908 г. правительство предприняло радикальную попытку ослабить немецкое влияние в Прибалтике и усилить там влияние русское. Переписка П.А. Столыпина с А.Н. Меллер-Закомельским представляется интересным источником, характеризующим правительственную политику в отношении Прибалтийских губерний в этот период. В качестве ее главной задачи рассматривалось достижение полного слияния Остзейских губерний с Россией, под которым понималась не «денационализация» (то есть ассимиляция) инородческого населения (Столыпин в письме Меллер-Закомельскому от 16 марта 1908 г. подчеркивал, что правительство никогда не стремилось к «денационализации» проживавших в государстве народов), а его «мирное приобщение» к государственной жизни и «возможное сближение с русской общественностью» при условии сохранения религиозных и национальных особенностей[13].
С этой целью предполагалось увеличить численность русского населения путем его переселения из внутренних губерний на казенные земли и комплектовать местную администрацию по национальному принципу: циркуляром министра внутренних дел от 10 февраля 1908 г. предписывалось назначать на правительственные должности в Прибалтийских губерниях преимущественно русских. Необходимость такого кадрового подбора обусловливалась, по мнению правительства, задачей охраны на окраинах русских государственных интересов, возложенной на органы местной администрации. Все это предполагалось дополнить серией мероприятий, направленных на поддержку экономической деятельности местного русского населения, его политической инициативы, образования (находившегося в крайне неудовлетворительном состоянии). Рассматривалась возможность предоставления одного места в Государственном совете и в Думе для представителей русского населения Прибалтики[14]. Эти меры имели своей целью прежде всего поддержание русской государственной идеи, которая, как казалось, скрепляла государство[15]. Окраинная русская диаспора рассматривалась в данном случае лишь как средство для достижения общегосударственных целей; в ее лице правительство стремилось создать прочный фундамент, который обеспечил бы успешное слияние Прибалтики с центром[16].
С критикой этих планов выступил Меллер-Закомельский, точка зрения которого отражена в его письме Столыпину от 14 февраля 1908 года. По его мнению, в действительности никакой угрозы государственным интересам в Прибалтике не существовало. Ее колонизация русскими переселенцами не принесла бы желаемых результатов, поскольку, по его словам, «русские не только ополячиваются и онемечиваются, то есть подчиняются лучшей в культурном отношении народности, но даже обурятиваются и оякутиваются в Сибири, то есть подпадают под влияние низшей по культуре расы», преимущественное же перед эстонским и латышским населением наделение их землей еще более обострило бы аграрный вопрос, что было чревато новыми социальными потрясениями и усилило бы прогерманские настроения среди прибалтийских немцев[17].
Намеченную программу правительство не реализовало в полном объеме не столько из-за ее огласки[18], сколько из-за трудноисполнимости. Это стало очевидным после получения министром внутренних дел затребованных от губернаторов сведений о русском населении края, показавших, что оно не могло оказывать не только определяющего, но какого-либо вообще заметного общественного влияния вследствие своей малочисленности и экономической слабости. Для масштабной колонизации отсутствовали какие-либо условия[19]. Все эти факторы, а также понимание того, что ни в экономической, ни в политической области русское население не могло конкурировать с немецким, вероятно, и предопределили отход правительства от первоначально намеченной линии. Из предусматривавшихся мероприятий проводилось только переселение крестьянства в Прибалтику.
В 1907-1914 гг. правительство сосредоточило свое основное внимание на разрешении аграрного вопроса в Прибалтике и подготовке реформ сельского евангелическо-лютеранского прихода, которая рассматривалась как начальный этап реорганизации всего строя лютеранской церкви края. Потребность этого преобразования ощущалась весьма остро: беспорядки в церквах, ставших в 1905-1907 гг. ареной революционных демонстраций, убийства пасторов свидетельствовали о падении авторитета лютеранской церкви. Сокращение числа причащавшихся Святых Тайн (особенно серьезное в 1908 г.), отмечавшееся в донесениях местных консисторий, указывало на увеличение числа отпадавших от веры и было фактом несомненно тревожным для духовного ведомства и Министерства внутренних дел, видевших в этой тенденции усиление восприимчивости населения к антирелигиозной революционной пропаганде[20].
Причины неблагополучной ситуации заключались в недостатках организации религиозной жизни лютеран Прибалтийских губерний; в первую очередь сказывалось несовершенство действовавшего законодательства - Устава евангелическо-лютеранской церкви от 28 декабря 1832 г., который к началу XX в. значительно устарел. В частности, отсутствие в нем строгой регламентации церковных повинностей приводило к недоразумениям и конфликтам между владельцами крестьянской и мызной недвижимости.
Наиболее же болезненной проблемой, вызывавшей со стороны эстонского и латышского населения в течение длительного времени не только глубокое недовольство, но и открытый протест, являлось право патроната. Оно появилось в Прибалтике в конце XII - начале XIII в. и представляло собой совокупность прав и обязанностей определенного лица (владельца вотчины или, в казенных патронатах - казны) по отношению к церкви, наиболее важным из которых являлось так называемое право представления, то есть право предлагать высшей духовной власти кандидата на замещение места проповедника[21]. Поскольку консистории никогда не отказывали в утверждении предложенных таким образом кандидатур, то в общественном мнении право патроната воспринималось как право помещика-барона назначать пастора.
Уже к середине XIX в. существование патроната порождало множество проблем и питало межнациональную рознь. Основной протест прихожан был направлен против права представления, в котором они видели нарушение основополагающих догматов лютеранской церкви и умаление собственных прав. Прихожане содержали церковь и духовенство наряду с патронами и поэтому требовали равного участия в делах церкви. Иногда это недовольство проявлялось в утверждениях о том, что лютеранская церковь вообще и патронат в частности служат средством онемечивания латышей и эстонцев. Распространенным было также мнение о призвании патронами пасторов исключительно из немцев (или же сильно онемеченных), а потому представителю местных народностей получить место проповедника было якобы затруднительно.
Учитывая негативные результаты существования патроната, Министерство внутренних дел рассматривало вопрос об его упразднении уже в декабре 1881 года. Но в 1885 г. дело было оставлено без последствий в связи с несогласием Генеральной консистории на эту меру. В феврале 1905 г. министерство вновь подняло вопрос о праве патроната и началась секретная разработка его отмены, объединенная с разработкой реформы приходских учреждений. За ликвидацию патроната и передачу выбора проповедника приходу высказалось в декабре 1905 г. эстляндское и в апреле 1906 г. лифляндское дворянство, обусловив свое согласие на эту меру обеспечением гарантий действительной беспристрастности и свободы волеизъявления прихожан[22]. Курляндское же дворянство, считавшее, что патронат в Курляндии существовал на иных условиях, заключавшихся в несении местными патронами больших расходов по содержанию церкви, чем несло остальное население, возражало против упразднения патроната.
Департамент духовных дел иностранных исповеданий по данному вопросу исходил из задачи ослабления влияния прибалтийского дворянства в церковных делах, как противоречившего государственным интересам. В записке вице-директора департамента Н.И. Павлова отмечалось, что патронат делал духовенство материально зависимым от дворянства и тем самым превращал его в орудие для удовлетворения сепаратистских тенденций рыцарства: пасторы, назначенные патронами, нередко играли роль политических антиправительственных агитаторов, в частности, при проведении в крае различных реформ. Внимание департамента привлек и тот факт, что большинство частных патронатов существовало без юридического основания: согласно Уставу 1832 г., право патроната приобреталось только с высочайшего утверждения, но, по данным лифляндского губернатора, в конце 30-х годов XIX в. в Лифляндии существовал 41 казенный патронат, в 1887 г. их было уже 22, а остальные 19 стали частными, при этом он так и не смог найти ни одного указа с 1837 по 1887 г. о передаче этого права кому-либо. Материалы, имевшиеся в распоряжении департамента, в большинстве случаев свидетельствовали о незаконности присвоения владельцами права патроната. По данным Министерства внутренних дел на 1885 г., в трех прибалтийских консисториальных округах существовало 439 лютеранских приходов, из них лишь в 32 лифляндских и 15 эзельских приходах право избрания проповедника принадлежало прихожанам[23].
Первая редакция проекта реформы сельского лютеранского прихода была подготовлена Департаментом духовных дел иностранных исповеданий в течение зимы 1907-1908 годов. В отличие от проекта, разработанного особым совещанием при временном прибалтийском генерал-губернаторе, первая редакция департаментского проекта сохраняла право патроната, но ликвидировала право патронов избирать проповедников, чем, в сущности, весь смысл его дальнейшего существования для самих патронов сводился на нет. Избрание проповедника переходило к церковному совету, состоявшему из церковных старшин. В выборах последних участвовали представители различных категорий приходского населения, распределявшиеся, в соответствии с сословно-имущественным принципом, положенным в основу новой организации прихода, по трем избирательным собраниям: крупные и средние землевладельцы, арендаторы и безземельные, уплачивавшие добровольные взносы (не менее одного рубля в год в течение шести лет)[24]. От несения повинностей в пользу лютеранского духовенства освобождались казенные имущества (правом на пособие от казны обладала только православная церковь) и частные, принадлежавшие лицам иных исповеданий[25].
Одобренный Советом министров законопроект «Об упорядочении способов отбывания повинностей в пользу духовенства евангелическо-лютеранской церкви, о преобразовании церковно-приходских учреждений и об изменении порядка избрания пасторов в Лифляндской и Эстляндской губерниях» 7 декабря 1911 г. был внесен в Думу. Однако рассмотрение этого законопроекта затянулось: думская Комиссия по вероисповедным вопросам приступила к обсуждению законопроекта только 30 марта 1913 г., в ноябре его одобрила Финансовая комиссия. Представленный затем на рассмотрение общего собрания Думы, законопроект вскоре был снят с очереди, а в декабре 1915 г. отозван Министерством внутренних дел для переработки на новых основаниях, в связи с изменением ситуации в Прибалтике.
Пытаясь смягчить остроту аграрного вопроса в Прибалтийских губерниях, правительство в рассматриваемый период приняло ряд мер, затрагивавших дворянское землевладение, в частности, такие два его вида, как родовые фидеикомиссы и имения рыцарств.
К числу сложных проблем, требовавших разрешения, относился вопрос о поземельном устройстве крестьян, арендовавших участки из состава имений, которые принадлежали дворянским обществам. Законы 10 марта 1869 г. «Об административном и поземельном устройстве крестьян казенных имений в губерниях Лифляндской, Эстляндской и Курляндской» и 12 июня 1886 г. «О преобразовании оброчной подати бывших государственных крестьян в выкупные платежи» оставили ситуацию без изменений. Указом 3 марта 1886 г. министру земледелия и государственных имуществ предписывалось представить в Государственный совет соображения о применении правил 10 марта 1869 г. к крестьянам рыцарских имений[26]. Однако решению этой проблемы препятствовала позиция дворянства, расходившегося с правительством во взглядах на всю совокупность прав корпорации в отношении имений рыцарства. Оно считало, что предоставленное дворянским организациям право вечного владения имениями равнозначно полной собственности, в связи с чем, по мнению дворянства, к ним не могли быть применимы правила об устройстве быта государственных крестьян[27]. Вопрос осложнялся еще и тем, что к концу 80-х годов XIX в. лифлянское дворянство уже продало часть крестьянских участков без всякого разрешения со стороны правительства, курляндское же дворянство, получив таковое в 1867 г., с 1871 по 1882 г. продало все крестьянские земли[28].
Выяснением вопроса о правах рыцарств на эти имения при Государственном совете занималось особое совещание под председательством сенатора Н.Н. Герарда, действовавшее с 8 марта 1900 по 21 марта 1901 года. Оно пришло к заключению, что вопрос о поземельном устройстве крестьян следовало рассматривать вне зависимости от принадлежности имений, а основой для его разработки должны были стать правила 10 марта 1869 г. об устройстве государственных крестьян, причем оговаривалось предоставление участков в собственность крестьян на правах обязательного выкупа с установлением выкупной цены не по соглашению между вотчинником и дворохозяевами, а законодательным порядком[29].
В соответствии с этими принципами в 1904 г. Министерство внутренних дел разработало и представило в Государственный совет проект правил. Обязательному выкупу подлежали участки повинностной и арендной земли имений рыцарства, а также часть отрезных земель (называвшихся «квотными» в Лифляндской губернии и «шестидольными» в Эстляндской)[30]; операция совершалась при участии казны[31]. Предусматривалась ликвидация вотчинных прав дворянских обществ на выкупленные участки (по местному законодательству, прежде собственники частных имений сохраняли за собой, при определенных условиях, право совозмездного, то есть с возмещением стоимости, отчуждения или присоединения проданных крестьянам земель и право охоты)[32]. Это должно было гарантировать сохранение участков в руках крестьян; той же цели служило ограничение круга возможных покупателей участков исключительно лицами крестьянского сословия. В проекте признавалось желательным также прекращение (по завершении землеустройства) всех обязательных отношений между дворянскими организациями и крестьянами[33].
После 1906 г., по новым Основным законам, законопроект должен был пройти через Государственную думу. Он был внесен в Думу в марте 1909 г. за подписью товарища министра внутренних дел А.И. Лыкошина и одобрен ею 2 мая 1912 г. с небольшими дополнениями. Закон «О выкупе крестьянской повинностной и арендной земли в имениях, высочайше пожалованных дворянским обществам Прибалтийских губерний», вступил в силу 6 июня 1912 года[34]. Не менее важной проблемой, нуждавшейся в разрешении, являлось поземельное устройство крестьян - арендаторов участков дворянских фидеикомиссов[35], которому препятствовал законодательный запрет отчуждать части такого имения[36]. Продажа крестьянских участков фидеикомиссов допускалась, но только с высочайшего соизволения. Несколько иная в этом отношении ситуация существовала в Курляндии, где действовали правила 27 мая 1870 г., допускавшие отчуждение крестьянских арендных земель с разрешения дворянского комитета (одного из высших органов дворянского самоуправления). Мотивом, побудившим правительство издать указанные правила, было отсутствие обязанности владельцев частных имений данной губернии предоставить при освобождении крестьян часть земли им в аренду.
Инициатором пересмотра действовавшего в этом отношении в Прибалтике законодательства выступил эстляндский дворянский комитет, который в 1905 г. представил в Министерство внутренних дел проект правил об отчуждении и сдаче в долгосрочную аренду земельных участков фидеикомиссов Эстляндской губернии. После обнародования положений Совета министров 21 октября 1906 г. о разрешении владельцам заповедных, майоратных, ленных и подуховных имений отчуждать участки из их состава крестьянам, эстляндский предводитель дворянства Э.Н. Деллинсгаузен обратился к министру юстиции с докладной запиской, настаивая на незамедлительном внесении проекта дворянского комитета в Совет министров[37]. Вслед за этим правительство приступило к разработке законопроекта, представленного 13 октября 1910 г. на рассмотрение Думы, который был одобрен ею 28 апреля 1912 года. Его основу составили правила 27 мая 1870 г., допускавшие, с согласия местных дворянских учреждений, покупку не только крестьянских, но и квотных и шестидольных земель. Этот порядок предполагалось распространить, помимо родовых, еще и на другие формы фидеикомиссных имений, к которым принадлежали не только дворянские вотчины (в Прибалтике, например, существовали также и крестьянские фидеикомиссы). Покупать земельные участки из состава дворянских фидеикомиссов разрешалось только крестьянам и Крестьянскому поземельному банку. Суммы, вырученные от продажи земель из их состава, могли употребляться на покупку других земских имений, к которым переходило свойство родового фидеикомисса, на приобретение правительственных или гарантированных правительством ценных бумаг, закладных листов дворянских кредитных обществ, на погашение лежавшей на данных имениях вступной цены (налог, уплачиваемый при вступлении в права наследования) или обеспеченных ею долгов[38]. Закон «О разрешении владельцам фидеикомиссных земских имений в губерниях прибалтийских отчуждать входящие в состав сих имений крестьянские земельные участки, а также земли квотные и шестидольные» вступил в силу 25 июня 1912 года.
В 1910-1916 гг. правительство также работало и над разрешением проблемы отрезных земель. Позицию Министерства внутренних дел отражала записка «По вопросу о квотных и шестидольных землях в губерниях Лифляндской и Эстляндской». Как отмечалось в ней, вопрос был поднят во второй половине 80-х годов XIX в. прибалтийскими губернаторами, встретившимися с серьезными затруднениями при разрешении дел по жалобам на неправильное присоединение отрезных земель к мызным землям[39]. Во всеподданнейшем докладе министра внутренних дел И.Н. Дурново от 17 февраля 1893 г., завершившем предварительное рассмотрение вопроса, указывалось, что, по мысли законодателя, назначение отрезных земель состояло в устройстве быта батраков. В связи с этим отрезные земли предлагалось перевести в разряд крестьянских[40] и образовать на них мелкие участки для сдачи в аренду и продажи безземельным крестьянам[41]. По докладу министра внутренних дел последовал указ 18 февраля 1893 г. подготовить законопроект об обращении отрезных земель к их законному назначению (то есть о переводе их в разряд крестьянских). Кроме того, временно, до разрешения вопроса, прекращалось производство по делам о неправильных присоединениях и приостанавливалась продажа участков из состава отрезных земель, за исключением тех случаев, когда покупателями являлись лица крестьянского сословия, не являвшиеся ни собственниками, ни арендаторами крестьянских участков[42].

Примечания

1. НОЛЬДЕ Б.Э. Очерки русского государственного права. СПб. 1911, с. 409.
2. По различным данным, численность прибалтийских немцев в начале XX в. составляла 6%-9% от общей численности населения края (БРОКГАУЗ Ф. А., ЕФРОН И. А. Энциклопедический словарь. Т. 25. СПб. 1898, с. ПО-111; Die Nationalitaten des Russischen Reiches in der Volkszahlung von 1897. Stuttgart. 1991. Tab. 005).
3. SCHLINGENSIEPEN G. H. Der Strukturwandel des baltischen Adels in der Zeit vor dem Ersten Weltkrieg. Marburg/Lahn. 1959, S. 5.
4. Свод местных узаконений губерний Остзейских. Ч. 2. СПб. 1845, ст. 122, 254, 328, 34.
5. Полное собрание законов Российской империи 2-е (ПСЗ-2). Т. 38. СПб. 1866, № 39845.
6. Свод местных узаконений. Ч. 2, ст. 364, 380, 450, 501, 98, 211, 276.
7. ПСЗ-2. Т. 41. СПб. 1868, № 43031, 43817; т. 44. СПб. 1873, № 47152.
8. Свод местных узаконений. Ч. 2. Ст. 11.
9. ПОГОДИН М.П. Остзейский вопрос. Письмо М.П. Погодина к профессору Ширрену. М. 1869, с. 6; Из архива князя С.В. Шаховского. Материалы для истории недавнего прошлого Прибалтийской окраины (1885-1894). Т. 1. СПб. 1909, с. 180; БУЛАЦЕЛЬ П.Ф. Привилегии прибалтийского дворянства в силу закона и обычая. - Российский гражданин, 9.Х.1916, № 36, с. 2; Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1282, оп. 2, д. 26, л. 138; БАШМАКОВ А. А. За смутные годы. СПб. 1906, с. 42, 129.
10. РГИА, ф. 821, оп. 5, д. 283, л. 39об.
11. Революция 1905-1907 гг. в Эстонии. Сб. док. и м-лов. Таллин. 1955, с. 437-438.
12. Politische Archiv des Auswartigen Amtes (PA AA). RuBland 61. Bd. 21. S. 136об. (в делах Политического архива Министерства иностранных дел отсутствует пагинация; номера страниц проставлены автором настоящей статьи). См. также: RISTOHLKORS G. v. Zielkonflikte deutschbaltischer Pontile nach der revolutionaren Kriese von 1905. In: Die baltischen Provinzen RuBlands zwischen den Revolutionen von 1905 und 1917. Koln- Wien. 1982, S. 130-140; ПИСТОЛЬКОРС Г. фон. Прибалтийско-немецкие соображения после революционного кризиса 1905 г. относительно переориентации лояльности в сторону Германии. В кн.: Германия и Прибалтика. Рига. 1983; КРУПНИКОВ П.Я. Политика германского империализма в Прибалтике в начале XX в. В кн.: Исследования по истории германского империализма начала XX в. М. 1987, с. 218-239.
13. РГИА, ф. 1276, оп. 4, д. 20, л. 40.
14. Там же, ф. 1282, oп. 1, д. 719, л. 135; ф. 1276, оп. 4, д. 70, л. 20, 55об.; д. 20, л. 14, 41.
15. ДЯКИН В. С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX в.). - Вопросы истории, 1995, № 9, с. 131.
16. РГИА, ф. 1276, оп. 4, д. 70, л. 1об.
17. Там же, д. 20, л. 29об.
18. Огласка стала результатом действий А.Н. Меллер-Закомельского, переславшего копии циркуляра 10 февраля 1908 г. и своего письма главе Канцелярии по подаче прошений на высочайшее имя А.А. фон Будбергу, который передал их эстляндскому предводителю дворянства Э.Н. Деллинсгаузену. О циркуляре заговорили в газетах, хотя позднее существование этого документа отрицал и сам Меллер-Закомельский (DELLINGSHAUSEN Е. v. Kodumaa teenistuses. Tallinn. 1994, Lk. 106).
19. РГИА, ф. 1276, oп. 4, д. 20, л. 68.
20. Там же, ф. 821, оп. 150, д. 338, л. 14.
21. Там же, д. 309, л. 46.
22. Там же, л. 61об.; оп. 133, д. 1041, л. 10.
23. Там же, оп. 150, д. 309, л. 67, 26, 59.
24. Там же, оп. 5, д. 898, л. 273.
25. Государственная дума. Созыв IV. Сессия I (ГД IV/1). Законопроекты, внесенные министром внутренних дел. Т. 1. [Б.м. Б.г.], № 32, с. 73.
26. ПСЗ-2. Т. 44. Отд. 1. 1869. СПб. 1873, № 46833; ПСЗ-3. Т. 6. ПСб. 1888. №№ 3807, 3552.
27. ГД Ш/5. Земельная комиссия. Представления министров и доклады по ним. [Б.м., Б.г.], с. 71об.
28. РГИА, ф. 1230, оп. т.16, д. 1, л. ЗОоб.
29. ГД Ш/5. Земельная комиссия, с. 72-72об.
30. С XIV в. в Прибалтийском крае земли, находившиеся в собственности помещиков, дворянских организаций и церкви подразделялись на «мызные» и «крестьянские» (последние назывались также повинностными). Это разграничение земель, отмененное законом 1819 г., предоставившим помещикам неограниченное право распоряжаться всей землей имения, было восстановлено в 1840 г. лифляндским «Крестьянским положением». Согласно изданному для Лифляндской губернии крестьянскому закону 1849 г., помещик мог сдать крестьянскую землю в аренду или продать ее только крестьянину; присоединить эту категорию земель к мызной законодательство ему не позволяло. В то же время закон разрешал помещику отделить часть крестьянской земли (так называемая квотная или шестидольная земля), которая, по мнению составителей закона, предназначалась для сдачи в аренду батракам в качестве «вознаграждения» за их труд. Подробно об этом см. KIVIMAE S. Der Zarismus und die Agrarfrage in Estland am Vorabend der Revolution von 1905-1907. In: The Baltic Countries 1900-1914. Proceedings from The 9th Conference on Baltic Studies in Scandinavia, Stockholm, June 3-6, 1987. S. 1., 1990.
31. РГИА, ф. 1291, oп. 62, д. 811, л. 30 31об.
32. Свод местных узаконений губерний Остзейских. Ч. 3. СПб. 1864, ст. 84.
33. РГИА, ф. 1282, оп. 2, д. 1059, л. 26об.
34. Обзор деятельности Государственной думы третьего созыва 1907-1912. Ч. 2. Законодательная деятельность. СПб. 1912, с. 250.
В данном случае фидеикомисс (лат. fideicommissum, от fides - вера, доверие, добросовестность и committo - поручаю) - форма землевладения, при которой имение (фидеикомисс) переходило по наследству к старшему из наследников целиком (то есть дробить, отчуждать части из его состава запрещалось). Создание фидеикомисса преследовало цель сохранения имения в роду.
36. Свод местных узаконений губерний Остзейских. Ч. 3, ст. 2321, 2342; ГД. III/5. Земельная комиссия, с. 265; ПСЗ-2. Т. 45. Отд. 1, 1870. СПб. 1874, № 48423.
37. ГД. III/5. Земельная комиссия, с. 266-266об.
38. ГД. III/5. Стенограф, отчеты. Ч. 3. СПб. 1912, стб. 3674.
39. РГИА, ф. 1405, оп. 543, д. 885, л. 83.
40. По местному законодательству, вотчинник мог распоряжаться крестьянскими землями только посредством сдачи их в аренду или продажи членам крестьянского общества; на остров Эзель данное ограничение прав помещика не распространялось.
41. РГИА, ф. 1291, оп. 65, д. 218, л. 83, 123; Свод местных узаконений губерний Остзейских. Ч. 3, ст. 600.
42. РГИА, ф. 1405, оп. 543, д. 885, л. 60.

Нашел у Шахназарова

Wed, 25 Feb 2009 18:16:43 GMT

О.Л. Шахназаров в статье «Старообрядчество и большевизм» пишет:

Народовольцы шли волна за волной. В 1881 г. им удалось царя убить. Бездействие окружавших императора казаков может казаться загадочным, если не знать, что из 70 человек «собственного его величества взвода» 50 были староверами.

Проекты Объединенного дворянства России по «еврейскому вопросу» Часть II.

Tue, 24 Feb 2009 17:54:30 GMT

Проекты Объединенного дворянства России по «еврейскому вопросу»

А.Б. Миндлин

(опубликовано в журнале «Вопросы Истории. №4, 2002»)

Продолжение. Начало здесь.
Большинство членов Совета заявило о трудновыполнимости ряда мер, предложенных Комиссий, и высказалось за более общую форму законодательных предположений относительно евреев, тем более что ни одна из проектируемых предыдущими съездами мер не была реализована. Принятая Советом резолюция была представлена VII съезду (9-15 февраля 1911 года)[20].
Как раз в день открытия съезда Государственная дума приступила к обсуждению законопроекта об отмене черты оседлости, внесенного в Думу 31 мая 1910 г. за подписями 166 депутатов. Хотя рассматривался только вопрос о передаче проекта в думскую комиссию, на заседании разгорелась ожесточенная борьба. По словам В.А. Маклакова, «было бы трудно, конечно, отрицать симптоматический характер законопроекта»[21].
Правые депутаты, которые были особенно возбуждены, поручили высказать их точку зрения Маркову. Тот следующим образом возражал против законопроекта. Во-первых, его авторы утверждали, что черта оседлости противоречит Манифесту 17 октября, а также принципам государственности. Но, по мнению Маркова, иудеи не могут быть приравнены к остальным гражданам империи, ибо преступники не должны приравниваться к непреступникам, а иудейская раса - человеконенавистническая, отбрасывающая все нормы христианского правосознания, признаваемые всеми христианскими народами обязательными. Поэтому иудеев следует подчинять ограничениям, которые защищают народ от их натиска. Русские люди по отдельности не в состоянии бороться с иудеями своими средствами; это под силу только государству. Манифест не мог изменить взгляд русского народа на евреев и уравнять их с русским народом одним росчерком пера. Во-вторых, защитники законопроекта говорили о том, что установление черты оседлости наносит государству прямой вред, насильственно ограничивая для огромной массы людей поле приложения труда. С этим согласиться нельзя, продолжал Марков, ибо «еврей только тем и живет, что потом и кровью русского народа». В-третьих, авторы законопроекта говорили о взимании с евреев ограничительных поборов. В этом вопросе Марков согласился с ними - развращается не только низшая администрация, но и высшая. Требуется все эти административные лазейки закрыть. Поэтому не только нельзя отменять черту оседлости, а необходимо запретить властям в каких бы то ни было случаях допускать проживание евреев вне черты оседлости. В-четвертых, в законопроекте подчеркивалось, что существование черты оседлости воспитывает в русских вредное в государственном отношении сознание правомерности угнетения целых национальностей, составляющих часть населения империи. Марков на это возражал, что угнетение евреев не противоречит идеалам здоровой государственности, ибо государство не богадельня. Иудеи только сто лет несли тяготы государственные, а русские - целую тысячу лет. Затем Марков патетически воскликнул: ведь русские ваши братья и сестры, а иудеи чужие вам люди.
Далее Марков заявил, что в то время, когда проходит заседание Думы, комиссия по еврейскому вопросу совета Объединенного дворянства предложила собирающемуся VII съезду резолюцию, которая и будет обсуждена. Заключил Марков выступление словами: для решения еврейского вопроса есть единственное правильное средство - «массовое выселение евреев, куда угодно, но только подальше от России»[22].
Борьбу против смягчения ограничений для евреев правые вели как в Думе и в своей прессе, так и в дворянской организации. На VII съезде в прениях по докладу о высшем образовании Пуришкевич заявил, что в центральном ведомстве Министерства народного просвещения «полное засилье жидов». Марков же предложил лишить евреев права участия в законодательной жизни государства, не допускать их на государственную и общественную службу. «Раз признается, что евреи так вредны, то с ними совместно невозможно учить и воспитывать наших детей. Врачами, по крайней мере для лечения христиан, евреи быть не должны». Затем Марков повторил сказанное в Думе о необходимости изгнания евреев из России и добавил: «Мы боремся и все государства мира борются с социализмом... Нас ждет вторая революция, которую снова подготавливают иудеи... Высшие учебные заведения - это авангард, затем пойдут рабочие, затем, может быть, и крестьяне... Допущение снятия черты еврейской оседлости, даже молчание в столь исторический момент о том, что черта оседлости должна быть во что бы то ни стало сохранена и даже по возможности стеснена,- это было бы актом государственной измены».
С тех же позиций выступил А.С. Шмаков - присяжный поверенный, автор ряда антисемитских книг и брошюр; защитник погромщиков в судебных процессах по делам о еврейских погромах в 1903-1905 гг., гражданский истец по делу Бейлиса. Шмаков произнес речь со ссылками на еврейское вероучение с целью доказать существование верховного еврейского правительства, повелевающего народами, творящего историю и жаждущего захватить власть над миром. Съезд постановил выразить благодарность Шмакову и напечатать его речь отдельной брошюрой[23]. Такая брошюра вышла и была передана Шмаковым в Совет с просьбой на основании постановления съезда растиражировать ее и разослать уполномоченным дворянских обществ. На заседании Совета 28 апреля 1911 г. Панчулидзев сказал, что текст брошюры значительно расходится со стенограммой речи Шмакова на съезде и что критика Священного Писания в брошюре недопустима. Поэтому Совет решил указанную брошюру от имени Объединенного дворянства не издавать; в трудах VII съезда поместить стенограмму действительной речи; о причинах неисполнения постановления съезда доложить следующему съезду. Однако Шмаков позже существенно дополнил брошюру и выпустил книгу о международном еврейском правительстве[24].
На основании резолюций комиссии по еврейскому вопросу и самого Совета редакционная комиссия съезда предложила ему доклад, который и был принят съездом в качестве постановления. В этом документе повторялся ряд пунктов постановления VI съезда по еврейскому вопросу и добавлены новые: не допускать евреев, хотя бы и выкрестов, на государственную службу, где она связана с административной, судебной или законодательной деятельностью, даже в избираемых законодательных учреждениях и лишить их как активного, так и пассивного избирательного права; русскую и вообще христианскую молодежь совершенно изолировать от еврейской, упразднить вовсе процентную норму в учебных заведениях, предоставив евреям пользоваться лишь точно определенными учебными заведениями, учредив таковые при «справедливом» «воспособлении из средств казны»; евреи, хотя бы и выкресты, не должны получать прав российского дворянства; черта еврейской оседлости и все ограничительные постановления о евреях должны оставаться в силе.
Предложения о недопущении евреев к некоторым свободным профессиям (адвокаты и пр.) и к службе в городских и земских учреждениях, как требующие подробного обсуждения, решено было передать в Совет для доклада следующему съезду, а предложение Совета о признании евреев иностранцами было отклонено[25].
Представители правительства не высказывались ни на заседании Думы, ни на дворянском съезде. Но свою точку зрения об отмене антиеврейских ограничений правительство определило совершенно демонстративно: 10 февраля 1911 г., на следующий день после заседания Думы, Совет министров принял постановление (утвержденное царем 11 марта) об ограничении количества евреев, сдающих экзамены в средних учебных заведениях в качестве экстернов, общей процентной нормой (от 3 до 15%), но исчисляемой по отношению не к общей численности экзаменующихся, а к количеству экстернов[26]. Тем самым евреям практически запрещалось сдавать экзамены экстерном, ибо у христиан, как правило, не было никакой необходимости в экстернате.
После VII съезда деятельность правых в данной области отчасти переместилась из собственно дворянской организации в Думу. 27 апреля 1911 г., отвечая в Думе на запрос по поводу неправомерного применения правительством 87-й статьи для принятия закона о западном земстве (по этому закону, в частности, евреи не допускались к участию в земских выборах и не могли быть избраны в земские гласные в Западном крае), Столыпин заявил, что «в этом законе проводится принцип не утеснения, не угнетения нерусских народностей, а охранения прав коренного русского населения». Пуришкевич приветствовал речь Столыпина, сказав, что это есть «проявление твердой правительственной власти». Он провозгласил следующие положения государственного национализма: в Российском государстве главенствующая роль принадлежит русской народности (велико-, мало- и белорусам); русский народ является народом-хозяином; окраинам империи, где инородческое население, туго поддающееся ассимиляции, количественно превосходит русских, права выборного самоуправления не могут быть предоставлены; евреям строжайше воспрещается занятие в империи каких-либо должностей в области государственного управления по любому из ведомств, в особенности на окраинах; евреи, изобличенные в посягательстве на занятие любой такой должности, привлекаются к ответственности.
В отличие от Пуришкевича, фракция националистов в Думе видела путь ограждения прав русского меньшинства не в отрицании выборного местного самоуправления на окраинах, а в системе выборов по двум куриям - одной для русского населения окраин, другой для инородческого. Вообще националисты утверждали, что они не шовинисты и желают культурного национального развития инородцев. Они заявляли о своем желании быть народом-освободителем и охранителем, а не поработителем. Однако националисты выделяли из ряда народностей «один особый вид инородцев», против которого рекомендовали чрезвычайные ограничительные меры. «Равноправие евреев недопустимо», - гласила их программа[27].
Убийство 12 марта 1911 г. А. Ющинского в Киеве положило начало «делу Бейлиса»; создавшаяся обстановка резко усилила позиции правых, в том числе Объединенного дворянства. Правые утверждали, что убийство совершили с ритуально-религиозными целями евреи. Данное утверждение стало с этого момента в правой прессе основным аргументом против уравнивания евреев в правах с коренным населением. Пуришкевич в Думе заявил, что они, правые, и все правое русское общество, ждут в настоящее время от власти проявления твердости, непреклонности, «боясь, что оправдаются слухи о том, что дело это будет замято из-за страха перед еврейской прессой и перед наглеющим еврейством; но этой власти мы не дождемся, по всем вероятиям, если мы сами в этом отношении будем спать». Они и не спали: 26 апреля 1911 г. 39 депутатов подали в Думе запрос министрам внутренних дел и юстиции по поводу убийства Ющинского. Ссылаясь на данные процессов по ритуальным убийствам христиан, совершенным якобы евреями, в Велиже в 1823 г. и в Саратове в 1852 г. (материалы этих и других аналогичных процессов приведены в пятой части справки по еврейскому вопросу, появившейся в 1912 г.), авторы запроса формулировали его так: «Известно ли им (министрам. - А. М.), что в России существует преступная секта иудеев, употребляющая для некоторых религиозных обрядов своих христианскую кровь, членами каковой секты замучен в марте 1911 г. в Киеве мальчик Ющинский, как о том сообщили газеты?»
По запросу выступил Пуришкевич, заявивший, что правые не обвиняют все еврейство, а только хотят знать, существует ли среди евреев упомянутая секта. Закончил он речь словами: «Рассмотрение этого запроса есть лучший показатель того, еврейская ли у нас Государственная дума, зависит ли она от еврейских течений, еврейского направления, или мы имеем счастье, подняв этот запрос в русской Государственной думе, узнать, что она русская не только по крови, но и по духу и по направлению». На том же заседании Марков доказывал ритуальный характер убийства, ссылаясь, в частности, на Талмуд. Пуришкевич, Марков и поддерживавшие их депутаты получили достойную отповедь слева, и спешность запроса Дума отклонила[28].
3 ноября 1911 г. думская комиссия по запросам высказалась за отклонение запроса от 26 апреля, а 7 ноября правые внесли в Думу второй спешный запрос, теперь уже по поводу неправильных действий чинов полиции Киева при производстве дознания по делу об убийстве Ющинского. Первым подписавшимся под запросом был Г.Г. Замысловский, вместе со Шмаковым выступавший гражданским истцом по делу Бейлиса. Заведующий Министерским павильоном при Государственной думе Л.К. Куманин позже характеризовал Замысловского в правом крыле Думы как «инспиратора и вдохновителя всех решений... Его директивам, впрочем, не без некоторого противодействия подчиняется официальный вождь фракции правых Н.Е. Марков»[29]. Выступая с обоснованием запроса, Замысловский вновь утверждал, что христианский мальчик зверски умучен иудеями для ритуального обряда. «Цель нашего первого запроса, - говорил Замысловский, - состояла в том, чтобы рамки исследования были расширены, чтобы производилось дело не только о данном убийстве, но и вообще об изуверской секте, которая убивает христианских детей ради их крови». Он обвинил полицию в том, что она как будто не хочет заняться этим вопросом. Закончил Замысловский словами: русское простонародье может извериться во всем и сказать, что «единственное средство против засилия евреев - народная с ним расправа». Однако спешность этого запроса Дума также отклонила.
23 ноября 1911 г. при обсуждении в Думе разъяснений министра внутренних дел по поводу убийства Столыпина Марков утверждал, что в этом преступлении «уже теперь можно безошибочно видеть тайную руку подстрекателей, нанявших убийцу-жида», и «нанявшие были те же жиды». 15 русских губерний (черты оседлости. - А. М.),- заявил он,- находятся на прокормлении «жидовского племени, теперь злоумышляют и остальную Россию отдать в рабство иудейского кагала». Марков вновь говорил о мифическом тайном иудейском правительстве, всемирном израильском союзе, который ведет подпольную борьбу с русским народом[30].
В конце января 1912 г. в Киеве утверждался первый акт о предании Бейлиса суду по обвинению его в убийстве Ющинского; в то же время, а именно 27 января, правые внесли в Думу спешный запрос по поводу того, что в Киеве разрешили жить евреям-купцам первой гильдии, не имевшим ранее на то права. Замысловский, в частности, вопрошал: «За что дают противозаконные льготы жидам в Киеве, за то ли, что эти жиды замучили Андрюшу Ющинского, или за то, что из их среды вышел Мордка Богров, который убил председателя Совета министров, проводившего «дикие идеи» национализма?»
2 июня 1912 г. левые фракции Думы предложили обсудить в одном из ближайших заседаний заявление о запросе, внесенном правыми 7 ноября 1911 г., в связи со вновь открывшимися обстоятельствами по делу (убийство Ющинского было совершено не евреями, а воровской шайкой). Предложение было принято. Но Думе не довелось высказаться по указанному поводу, так как 9 июня она была распущена из-за истечения срока полномочий.
23 октября 1913 г. общее собрание присяжных поверенных Петербургской судебной палаты приняло резолюцию с протестом «против извращения основ правосудия, проявившегося в создании процесса Бейлиса, против возведения в судебном порядке на еврейский народ клеветы, отвергнутой всем культурным человечеством, и против возложения на суд несвойственной ему задачи пропаганды идей расовой и национальной вражды». По этому поводу 25 октября правые внесли в Думу очередной запрос. Представляя резолюцию как незаконную, выходящую за пределы компетенции сословия присяжных поверенных, Марков и Пуришкевич пользовались представившимся поводом, чтобы с думской трибуны повторять погромные высказывания[31].
Как ни старалось Объединенное дворянство и прочие правые доказать ритуальный характер убийства, ничего из этого не вышло. 30 октября 1913 г. присяжные заседатели оправдали Бейлиса. Не удалось провести и новые антиеврейские законы.
Несмотря на то, что VI и VII съезды уполномоченных дворянских обществ принимали резолюции о разобщении христианской и еврейской учащейся молодежи в средних учебных заведениях и о недопущении евреев к службе в армии, комиссия по еврейскому вопросу и Постоянный совет неоднократно возвращались к обсуждению этих вопросов, особенно в 1913 и в начале 1914 года.
Внимание Совета привлекло положение девушек-евреек в средних учебных заведениях. На заседании 11 февраля 1914 г. Говорухо-Отрок указал, что женские средние школы, которые часто пользуются пособиями от земств и городов, переполнены еврейками, поэтому не хватает учительниц-христианок в низшей народной школе. Дело усугублялось, по его словам, тем, что в народных школах появится много незаполненных вакансий из-за отмены льготной шестилетней отсрочки от воинской повинности учителям-мужчинам. Потребуется много учительниц, поэтому следует в женских школах ввести процентные нормы для евреек[32]. Его усилия не пропали даром. 2-6 марта 1914 г. проводился X съезд уполномоченных дворянских обществ. По докладам Постоянного совета съезд признал желательным распространить действующую в мужских учебных заведениях процентную норму - на женские средние школы, а также установить для евреев, взамен воинской повинности, обязательные работы с факультативной заменой последних особым налогом[33].
Характерное объяснение произошло публично между вождями дворянской организации по поводу «Памятки Русскому народному союзу имени Михаила архангела» (1914 г.). В присутствии Пуришкевича Марков, выступая на каком-то собрании, показал эту книжку, в которой тот якобы писал: «Особенно зловредны жиды, которые хотя о своем царстве не мечтают, но стремятся беспрепятственно овладеть всей Россией, чего они отчасти благодаря попустительству плохих чиновников и достигли... Интеллигенты к русскому народу любви не питают, а хотят всех инородцев и даже жидов уравнять с русским народом в правах». Пуришкевич отреагировал так: «Это не я писал, но во всяком случае присоединяюсь»[34]. На XI съезде (10-14 марта 1915 г.) еврейский вопрос не рассматривался. В условиях войны позиции Объединенного дворянства ослабли, и почти вся деятельность правых сосредоточилась в Думе.
26 августа 1915 г. шесть думских фракций объединились в Прогрессивный блок, поставивший целью проведение политики, направленной на «сохранение внутреннего мира и устранение розни между национальностями и классами», а в области еврейского вопроса «вступление на путь отмены ограничений в правах евреев». Речь шла о дальнейших шагах к ликвидации черты оседлости (ввиду массового выселения военными властями евреев из прифронтовой зоны правительству пришлось дать евреям-беженцам право жить в любых городских поселениях, кроме столиц и местностей, находившихся в ведении министерств императорского двора и военного)[35], облегчению доступа в учебные заведения и отмене стеснений в выборе профессии. Крупенский по поводу отмены ограничений для евреев высказался так: «Я прирожденный антисемит, но пришел к заключению, что теперь необходимо для блага родины сделать уступки для евреев. Наше государство нуждается в настоящее время в поддержке союзников. Нельзя отрицать, что еврей - большая международная сила и что враждебная политика относительно евреев ослабляет кредит государства»[36].
Даже такие «косметические», к тому же еще только предполагавшиеся меры по облегчению положения евреев вызвали негодование правых. Бобринский называл Прогрессивный блок «жидо-кадетским»[37]. 29 февраля 1916 г. при обсуждении в Думе доклада Бюджетной комиссии по смете Министерства внутренних дел Марков, обращаясь к депутатам, входившим в блок, приписывал им излишнее рвение в вопросе о равноправии евреев и обвинял в том, что они хотят иметь только то правительство, которое даст евреям равноправие. 8 марта он резко критиковал программу блока, будто бы содержавшую пункт о полном равноправии евреев - «тех самых евреев, которые воюют с Россией в союзе с Германией». С таким же обвинением выступал член национальной фракции князь К.Н. Шаховской. Вряд ли они не читали декларацию блока; скорее всего, их высказывания были направлены на нагнетание страстей. Представителям фракций, входивших в блок, оправдываясь, пришлось подчеркивать, что в его программе еврейское равноправие даже не упоминается[38].
19 и 20 июня 1916 г. на закрытых заседаниях думской Комиссии по военным и морским делам обсуждался отчет делегации членов Думы и Государственного совета, посетившей в мае-июне Англию, Францию и Италию. Доклады об итогах зарубежных встреч сделали участники делегации П.Н. Милюков и А.И. Шингарев. Предметом обсуждения должны были служить перспективы увеличения военной и финансовой помощи союзников, что и являлось главной целью поездки, но доклады и дебаты по ним вращались вокруг еврейского вопроса, так как оказалось, что это влияет на готовность Запада предоставить займы.
Милюков, в частности, указал на условие займа, выдвинутое фактическим главой еврейского финансового мира в США Якобом Шиффом, - облегчение жизни российских евреев[39]. А.Д. Протопопову (руководителю делегации), Милюкову и Шингареву в Лондоне лорд Ротшильд сказал, что притеснения евреев в России мешают английскому кредиту в США. Парижский Ротшильд о том же заявил Шингареву в отношении и французского и английского кредита. Милюков огласил заключительную часть доклада правительству Франции депутата французского парламента В. Баша после его поездки в США. Баш там пытался доказать, что в России есть либеральные силы, которые решили после войны добиться дарования евреям гражданских прав. Но американские евреи не верили обещаниям, а требовали немедленных действий. В конце доклада Баш повторил условие Шиффа. Принятое почти за год до поездки делегации решение российского правительства о фактической ликвидации черты оседлости в большей ее части прошло как бы незамеченным для Запада.
Марков остался верен себе и, говоря о позиции Шиффа, повторил избитое заявление о международном еврейском правительстве, которое приказывает России, Англии и Франции, как им поступать. По его мнению, Милюков и Шингарев поддерживали евреев якобы только потому, что «иначе нам не дадут денег». По поводу предоставления равноправия евреям после войны Марков заявил: «Если большинство выскажется за равноправие, значит тогда и быть равноправию. Но сейчас это делать - от Российской империи, от Российского государства, даже думая, что это будущая республика, останется мокрое место»[40].
Этот эпизод можно считать завершающим антиеврейскую политику Объединенного дворянства, так как после Февральской революции фактическое существование организации прекратилось, а в мае 1917 г. Совет принял решение о самоликвидации в связи с отменой сословного деления[41].
В течение почти всех десяти лет существования Объединенное дворянство в лице его комиссии по еврейскому вопросу, Постоянного совета и съездов уполномоченных дворянских обществ выдвигало антиеврейские законодательные предположения, вплоть до полного изгнания евреев из страны. И ни один из десятков высказывавшихся дворян ни разу не поднял свой голос против таких проектов. Более того, любое предложение, возникавшее в Думе, направленное на облегчение участи евреев, дворянская организация встречала в штыки.
В правительственных кругах одиозные предложения Объединенного дворянства или его представителей в Думе, рассчитанные на дальнейшее ущемление евреев, практически не рассматривались. Таким образом, Объединенное дворянство заметно не влияло в этом вопросе на внутреннюю политику России. И все же оно создавало определенную атмосферу и опосредованно препятствовало проведению реформ, домогаясь ужесточения законодательства, направленного против евреев.

Примечания

20. Там же, д. 81, л. 3-11, 23; д. 82, л. 16; д. 203, л. 457, 458, 460, 461; д. 205, л. 12, 39-40.
21. СОГД Ш/3. 4.4. СПб. 1910, стб. 2888; ЛИПРАНДИ А. П. Равноправие и еврейский вопрос. Харьков. 1911, с. 82; СОГД Ш/4. Ч. 2. СПб. 1911, стб. 1543.
22. СОГД Ш/4. Ч. 2. СПб. 1911, стб. 1555-1568. 23. Труды VII съезда уполномоченных дворянских обществ. СПб. 1911, с. 142-144, 154-158, 175-190, 220-221, 223.
24. ГАРФ, ф. 434, on. 1, д. 81, л. 46-48; Речь по еврейскому вопросу, произнесенная 12 и 13 февраля 1911г. А.С. Шмаковым, уполномоченным московского дворянства. М. 1911; ШМАКОВ А. С. Международное тайное правительство. М. 1912.
25. Труды VII съезда, с. 318-319; Свод постановлений I-X съездов, с. 39-40.
26. ПСЗ-3. Т. 31, ст. 34900.
27. СОГД Ш/4, Ч. 3. СПб. 1911, стб. 2861-2862, 2893, 2910-2912; Националисты в 3-й Государственной думе. СПб. 1912, с. 144.
28. СОГД Ш/4. Ч. 3, СПб. 1911, стб. 2893, 3112-3117, 3119, 3123-3124, 3139-3147, 3151.
29. Вопросы истории, 2000, № 3, с. 4.
30. СОГД Ш/5. Ч. 1. СПб. 1911, стб. 1428-1432, 1434, 1438, 2536-2537.
31. Там же. Ч. 2. СПб. 1912, стб. 1085-1087, 1093; ч. 4. СПб. 1912, стб. 3377, 3383, 4271; IV/2. Ч. 1. СПб. 1914, стб. 313-323.
32. ГАРФ, ф. 434, on. 1, д. 84, л. 4-5, 22-26, 29-30; д. 205, л. 40^6; д. 206, л. 350-353, 355; д. 211, л. 5-7об.
33. Свод постановлений I-X съездов, с. 40-41.
34. РГАДА, ф. 1412, оп. 2, д. 224а, л. 1.
35. Отмена черты еврейской оседлости. Вып. 1. М. 1915, с. 3; ИОФФЕ г. 3. Выселение евреев из прифронтовой полосы в 1915 году.- Вопросы истории, 2001, № 9.
36. Речь, 26. VIII.1915; Красный архив, 1932, № 50-51 (1-2), с. 149.
37. РГАДА, ф. 1412, оп. 8, д. 96, л. 24.
38. СОГД IV/4. Ч. 2. СПб. 1916, стб. 2471, 2579, 3015, 3019, 3020, 3023.
39. Красный архив, 1933, № 3(58), с. 5-23; Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1278, оп. 5, д. 446, л. 265; Вестник Еврейского университета в Москве, 1996, № 2(12).
40. РГИА, ф. 1278, оп. 5, д. 446, л. 356, 360, 368-369, 381.
41. ГАРФ, ф. 434, оп. 2, д. 61, л. 1.

Проекты Объединенного дворянства России по «еврейскому вопросу» Часть I.

Tue, 24 Feb 2009 17:53:08 GMT

Проекты Объединенного дворянства России по «еврейскому вопросу»

А.Б. Миндлин

(опубликовано в журнале «Вопросы Истории. №4, 2002»)

Начало. Продолжение здесь.
На следующий день после октябрьского манифеста 1905 года началось наступление консервативных социальных групп, убедившихся в неспособности царской власти справиться с революцией. Одной из таких групп было дворянство, главным образом крупные и отчасти средние землевладельцы, которые не хотели терять власть и политические привилегии. Поэтому возникла идея создания дворянского объединения в масштабе страны, которое могло бы координировать деятельность губернских дворянских обществ, существовавших до этого времени совершенно разобщенно.
В январе 1906 г. дворянские собрания Курской и Тамбовской губерний приняли решение организовать всероссийский съезд дворян. На их обращение положительно ответили 27 дворянских обществ (6 отказались, а 14 вообще не отреагировали). В апреле в Москве начала работать подготовительная комиссия по созыву учредительного съезда. Она разослала в губернские собрания следующее письмо: «Тяжелое время, переживаемое Россией вообще, а дворянским сословием в особенности, дало повод к возникновению в среде отдельных дворянских обществ мысли о необходимости для дворянства сблизиться и, независимо от разделения на отдельные дворянские общества по губерниям, объединиться в один общий всероссийский съезд дворянства»[1].
С 21 по 28 мая того же года в Петербурге на съезде уполномоченных 29 губернских дворянских обществ была учреждена общероссийская организация объединенного российского дворянства. Она была сформирована при полной поддержке правительства в качестве силы, способной - по мысли ее творцов - остановить революцию. Съезд утвердил устав организации. § 1 устава гласил: «Съезды уполномоченных дворянских губернских собраний имеют целью объединить дворянские общества, сплотить дворянство в одно целое для обсуждения и проведения в жизнь вопросов интереса общегосударственного, а равно и сословного»[2].
Основные функции организации, которую кратко стали называть «Объединенное дворянство», выполняли съезды уполномоченных, избиравшихся на три года губернскими дворянскими собраниями. Между съездами действовал Постоянный совет, получивший вскоре широкие распорядительные права, в том числе право обращения от своего имени к правительству. С момента создания и в течение всего срока существования «Объединенное дворянство» выступало с антисемитских позиций.
Первый председатель Постоянного совета (1906-1912 гг.), крупный землевладелец граф А.А. Бобринский составил в 1906 г. записку по вопросу о предоставлении равноправия евреям. В ней он повторил расхожее мнение о их негативных чертах - расчетливости, холодности, бессердечии к другим, любви к деньгам, кастовой обособленности, создавших «из этой нации опасную для других расу». Тип российских евреев представлялся Бобринскому таким: «Повсюду шмыгающие, бойкие, хитрые, умные, практичные, торгующие... обмеривают и обвешивают, но только у них и можно купить нужный товар; они... скупают по выгодной цене рожь... Они содержали кабаки и спаивали крестьян... Это евреи приказчики, агенты, банкиры, кишащие как муравьи, проникающие и пролезающие всюду, выносливые, вечно подвижные... выколачивают из всякой дряни алтыны, из них рубли, а там червонцы и миллионы». Далее он писал, что результатом такого давления в экономической области явились «погромы, безобразия и дикая форма протеста». Однако в разных государствах устанавливают всякие ограничения, создают черты оседлости, отказывают в правах гражданства. Подобные меры, с одной стороны, ограждают иные страны «от еврейской эксплуатации», с другой - «усиливается сплоченность еврейства; к прежним условиям их единения добавляется роль гонимых, притесняемых и известный мученический венец». Этот стимул вселяет в евреев «чувство обиды, горечи и мести». В другом (недатированном) документе Бобринский выступал как противник равноправия евреев; по крайней мере, «равноправие должно быть дано не вдруг... Надо сперва, чтобы евреи изменили свое враждебное отношение к России... при этом, конечно, не следует притеснять евреев и надо тщательно пересмотреть существующие ограничительные законы; некоторые из них, например, о черте оседлости должны быть смягчены»[3]. В неопубликованной статье «Только не назад. Беседы на современные вопросы» (1913 г.) Бобринский продолжил изложение своих взглядов по еврейскому вопросу, практически тех же, что и в двух предыдущих документах, но в большем объеме. Он разделил российских евреев на пять категорий.
Первая - еврейская беднота в западной и южной России, слабосильная и малоспособная к физическому труду, темная, неразвитая и необразованная, хотя по уровню грамотности все же выше необразованных русских, не приносящая пользы государству; «всякое преследование их в смысле изгнания из насиженных гнезд являлось бы несправедливым для культурной страны, с другой стороны - допустить свободное их передвижение по всей России было бы весьма легкомысленно... нет поводов для них снимать и остальные запреты, как-то: право приобретать имущество или поступать на службу, так как государству нет причин развивать эту категорию подданных».
Вторая категория - интеллигенты, выбившиеся из нищеты, открыто не проявляющие крайних политических тенденций. Они «затаили в себе горечь претерпленных в течение всей жизни обид и мстят за них, составляя пассивную поддержку всякому движению против государственного строя... Они-то и наущают еврейскую бедноту всяким ухищрениям и обманам для обхода закона... Эта интеллигенция и есть виновница ненависти, которую испытывают к евреям русские люди... видя евреев во главе политических убийств и революционных движений». Русские, не вникая в сущность вопроса, видят во всех евреях причину наших бедствий, - заявлял Бобринский. Он писал, что русские желали бы удаления евреев из страны, тогда она вздохнула бы свободнее. Бобринский отмечал, что вторая категория евреев вредна для государства и что отменить ограничения для них невозможно.
Третья категория - открытые революционеры, являющиеся продуктом крайнего озлобления.
Четвертая категория - евреи, с детства обеспеченные материально и становящиеся людьми, полезными обществу. Они понимают, что в преследовании евреев виноваты не отдельные люди, а общие исторические условия развития страны. Государство должно сделать так, чтобы евреи этой категории «испытывали к нему такие же сыновьи чувства, как и лица других вероисповеданий».
Пятая категория - евреи-солдаты. Бобринский предлагал правительству «заслуженных солдат иудейского вероисповедения» всячески «выдвигать, отличать и поощрять», дать им «свободный доступ во все места империи», права приобретения земли и службы.
Для успешного решения еврейского вопроса Бобринский считал необходимым пересмотреть законы о евреях таким образом, чтобы не возникало их различных толкований, и тем самым преградить путь произволу администрации; дать возможность каждому еврею стать полезным членом общества и установить для таковых широкие льготы; не пожалеть крупных затрат на создание сети государственных еврейских школ, в которых евреям прививали бы стремление к объединению с русскими. Как только правительство приступит к решению перечисленных задач, разумные евреи «должны отбросить помыслы о немедленной отмене ограничений». Пока они должны «бороться против революционного движения еврейской молодежи... клеймить попытки к насилию и убийству со стороны своих единоверцев, прекратить пассивную поддержку революции»[4].
Под стать своему председателю были как члены Совета, так и уполномоченные дворянских обществ. Уже на I (учредительном) съезде «Объединенного дворянства» делегат Б.Г. Бланк поставил вопрос о недопустимости равноправия евреев с русским населением. Согласно его аргументации, хотя положение евреев тяжелое и «они не виноваты в том, что не имеют своего государства и не имеют понятия о том, что такое родина», было бы опасно уравнивать евреев в правах с крестьянством, 80% которого составляет неразвитое население[5].
10 ноября 1906 г., перед началом II съезда, проходившего с 14 по 18 ноября, Бланк внес в Совет заявление, вторично требуя возбудить перед съездом вопрос о недопустимости равноправия евреев с русскими. Совет постановил ввиду позднего срока поступления заявления и сложности вопроса на съезд его не выносить, а рассмотреть к следующему съезду. На заседании Совета 13 ноября Бланк вновь просил Совет разрешить ему прочитать на съезде свою записку о евреях, не откладывая до следующего съезда, поскольку вопрос не терпит отлагательства, ибо, как он слышал, правительство намерено вскоре издать в порядке 87-й статьи Основных законов новый закон о смягчении некоторых ограничительных мер против евреев[6].
Действительно, между роспуском I и созывом II Думы Совет министров, еще испытывая на себе влияние революционных волн, признал целесообразным внести в законодательство некоторое облегчение правового положения евреев, дать им кое-какие поблажки, пересмотрев ряд пунктов Временных правил о евреях от 3 мая 1882 года. Несмотря на то, что, по словам премьер-министра П.А. Столыпина, проект готовился в условиях полной конфиденциальности, о намерениях правительства стало известно, и это немедленно вызвало бурный протест в реакционных кругах.
Ряд членов Совета поддержал Бланка, указав на опасность для государства, если вопрос будет скороспело решен бюрократическим путем, а не в общем законодательном порядке. Проектируемые изменения разрослись в воображении выступавших до размеров введения равноправия евреев. Отсюда возникло заявление, что равноправие «встретит в народе сильный протест, и может загореться новая революция уже против правительства, а для самих евреев закон этот... обратит против них народное негодование».
Во время работы II съезда, 15 ноября, на заседании Совета Бланк зачитал свою записку. В ней говорилось, что он «сам не чужд гуманности и чувства справедливости и был бы счастлив, если бы съезд изыскал такое разрешение данному вопросу, которое бы, твердо оградив народ русский, могло не нанести вреда евреям, умерив лишь их излишние вожделения». По утверждению Бланка, евреи считают, что они - народ, избранный богом, и мир должен принадлежать им. Эта цель оправдывает в их глазах все средства. Они не усвоили понятие отечества, поэтому нельзя поверить, «что с уравнением их в гражданских и политических правах с русским народом они будут относиться к нашему отечеству как к своему народу». Далее Бланк заявлял, что наличие всемирного еврейского союза и еврейской революционной организации, именуемой «Бунд», в которую входят интеллигентные евреи и вся еврейская молодежь, приводит к убеждению: идеи социализма и принудительного отчуждения частновладельческих и других земель исходят от евреев. Они стремятся, уничтожив крупную и среднюю земельную собственность, при достигнутом равноправии, закабалить неразвитое крестьянство и захватить раздробленную между крестьянами землю.
При обсуждении записки Бланка члены Совета говорили, что правительство, желая дать евреям равноправие прежде открытия Думы, хочет их умиротворить и тем остановить революцию и что вряд ли евреи удовлетворятся незначительными уступками, а потребуют большего. Установление равноправия представляет опасность в связи с новым законом о крестьянских землях, которые введены в сферу кредита, а значит и в сферу влияния еврейского капитала[7]. На съезде при обсуждении доклада о предполагаемой реформе избирательного закона П.Н. Крупенский предложил выделить евреев в отдельную избирательную курию, «чтобы не дать им возможности вредить другим»[8].
По поводу предположений Совета министров выступил В.М. Пуришкевич, один из основателей и руководителей «Союза русского народа» (СРН), впоследствии создавший организацию той же черносотенной направленности «Русский народный союз имени Михаила архангела». Пуришкевич рассказал, как отреагировал СРН на известие о готовящемся законопроекте. Он заявил, что, когда несколько дней назад Совет министров принципиально решил вопрос о расширении четы оседлости (Пуришкевич недоговаривал - речь шла не только об этом, но и о некотором расширении прав евреев), Главный совет СРН обратился ко всем своим 205 отделам на местах с настоятельной рекомендацией «просить Государя Императора воздержаться от утверждения проекта» Совета министров. По прошествии 24-х часов перед императором выросла стопка из 205 телеграмм с указанной просьбой. Завершая выступление, Пуришкевич сказал: «Нас называют реакционерами, но прочтите нашу программу, национально-либеральная она. И только в одном вопросе стоим мы на твердо консервативной почве, которая не подлежит никакому изменению, - в вопросе еврейском. Когда еврей станет хозяином положения, Россия перестанет существовать».
Бланк представил съезду свою записку, по которой Совет дал заключение, принятое съездом в качестве постановления. В нем говорилось, что слух о готовящейся отмене ограничительных мер в отношении евреев возбудил в общественном мнении тревожное настроение. В основе исключительных законоположений лежало требование оградить от евреев «государственную народность», так как это пагубное влияние проявилось в последнее время в России с чрезвычайной силой. В ситуации продолжающихся «революционных преступлений и оскорблений, наносимых национальному и религиозному чувству, всякая уступка еврейским притязаниям может отразиться в народном сознании как проявление слабости правительства. Подрывая к себе доверие, оно обратит общее негодование не против евреев только, но и против государственной власти». Поэтому любые изменения законодательства о евреях требуют всестороннего обсуждения и должны рассматриваться в общем законодательном порядке, то есть с обсуждением в Думе и Государственном совете, а не так, как первоначально предполагал Столыпин, - по 87-й статье[9]. 11 декабря Совет направил Столыпину письмо с соответствующим ходатайством по еврейскому вопросу.
25 декабря председатель Совета министров ответил, что предположения правительства по данному вопросу будут представлены на рассмотрение Думы и Государственного совета[10].
Правительственный антисемитизм в третьеиюньский период существенно усилился. Производился пересмотр прав отдельных категорий евреев на проживание вне черты оседлости, занятия промыслами и торговлей. Эти шаги делались на фоне оголтелой травли евреев крайне правыми думскими депутатами, в частности, Н.Е. Марковым, одним из лидеров СРН.
Руководители и вообще представители Объединенного дворянства в немалом количестве входили и в Думу и в Государственный совет, присоединяясь к тем или иным правым фракциям, но там они были, как правило, фигурами второго плана, оставаясь прежде всего деятелями дворянской организации. В Думе они уступали в известности и влиянии таким деятелям, как Марков и Пуришкевич, также входившим в дворянское объединение. Однако их скандальные голоса часто раздавались как в Думе, так и на дворянских съездах. Например, Маркову ничего не стоило заявить на заседании Думы в мае 1909 г.: «Идея равноправия всех подданных русского царя независимо от религии, независимо от племени - это идея безнравственная, не государственная, идея разрушительная и пагубная для государства». Марков рекомендовал создать «отдельные военные части еврейские: пусть их во время войны ставят вперед; если они побегут, их можно расстрелять»[11].
Не оставалось в стороне от антисемитской истерии и Объединенное дворянство в целом. В марте 1910 г. проходил VI съезд. К съезду канцелярия Совета дворянских обществ подготовила справку по еврейскому вопросу из двух частей. Впоследствии, с 1911 по 1916 г., вышли еще 11 частей. Справка, изданная в качестве «шпаргалки» для Совета, представляет собой компиляцию источников, извлеченных из архивов ряда государственных российских учреждений. Если отвлечься от недоброй политической цели авторов справки, имеющей антисемитскую направленность, то эти материалы ярко освещают многие еврейские трагедии XIX - начала XX века.
С целью ориентировки в материалах, которые Совет представил для обсуждения уполномоченным дворянских обществ на VI съезде, далее приведено краткое содержание записки негласного лидера российских евреев во второй половине XIX в. Барона Г.О. Гинцбурга «Еврейский вопрос и антиеврейское движение в 1881 и 1882 гг.», включенной во вторую часть справки[12].
Записка Гинцбурга, составленная, по-видимому, во второй половине 1882 г., попала без указания автора в 1884 г. к известному еврейскому историку С.М. Дубнову. В 1909 г. тот опубликовал часть записки, считая ее анонимной. Записка состоит из пяти глав. В 1-й главе рассмотрена практика действовавшего на то время законодательства о евреях. Во 2-й главе опровергаются различные обвинения, направленные против евреев. 3-я глава освещает погромы 1881-1882 гг., деятельность губернских комиссий по еврейскому вопросу и Комитета о евреях (Гинцбург назвал его центральным комитетом), подготовившего материалы для Временных правил о евреях от 3 мая 1882 года[13]. В 4-й главе автор изложил свой взгляд на истинные причины погромов и вообще антиеврейского движения в России, а также оценил некоторые меры правительства по предотвращению дальнейших погромов. В 5-й главе Гинцбург доказывал необходимость решения еврейского вопроса в России на основах гуманности и терпимости в интересах государства.
Материалы 1-й и 2-й частей справки были представлены делегатам VI съезда, одновременно с докладом члена Совета и управляющего его делами С.А. Панчулидзева. В начале доклада он привел обширную цитату из работы публициста М.И. Мыша, который доказывал, что евреи не являются инородцами, так как «евреи состоят в русском подданстве и исправляют все обязанности, лежащие на русских подданных», «они могут быть лишь членами единого русского народа, а не инородцами, хотя бы и отличались вероисповедными особенностями»[14].
Панчулидзев не видел ничего оскорбительного в наименовании «инородцы». Выделение евреев в особую группу он объяснял политическими причинами: «евреям органически присущи антигосударственные свойства»; чтобы оградить от соприкосновения с ними часть населения, которая не контактировала раньше с еврейством и не могла противостоять ему, и была введена черта оседлости. Другой мотив издания законов о евреях - экономический. Правительство неоднократно пыталось приобщить их «к полезному труду» и отвлечь «от труда, вредного для коренного населения», а также ассимилировать евреев, для чего назначило льготы за переход в христианство. Еще меньше успеха принесли мероприятия по их превращению в земледельцев.
Далее автор доклада привел два взгляда на проблему, сформировавшихся при Александре II. Сторонники первого взгляда считали, что религиозный фанатизм и предрассудки можно искоренить посредством образования еврейской молодежи в общих с русскими учебных заведениях, что также будет способствовать сближению евреев с русским населением. Некоторые вообще высказывались за отмену исключительных законов о евреях, в том числе ликвидацию черты оседлости. Сторонники второго взгляда скептически относились к указанным предложениям.
В ходе военных реформ рекрутская повинность была в 1874 г. заменена всеобщей воинской повинностью. Панчулидзев утверждал, что евреи всячески уклонялись от военной службы. «Закон о всеобщей воинской повинности не словами, а цифрами показал, что еврей космополит, что у него нет отечества и потому он не может подняться до понятия о защите его». Далее докладчик заявил, «что все революционное движение захвачено еврейством». Многие положения Панчулидзев подтверждал ссылками на документы из упомянутой «Справки». В заключение он предложил съезду одобрить ряд новых ограничений для евреев[15]. Помимо доклада, Панчулидзев в одном из выступлений заявил, что категорично высказался за удаление евреев со всякой без исключения государственной и общественной службы, поскольку считает евреев в подавляющем большинстве революционным элементом[16].
На основе доклада Панчулидзева съезд решил проводить законопроекты о недопущении евреев и выкрестов из евреев к отбыванию воинской повинности, к поступлению в военноучебные заведения и в сухопутные и морские войска на правах вольноопределяющихся или охотников, к участию в земских избирательных собраниях и съездах, на земскую и гражданскую службы, на службу по городскому общественному управлению. Они не подлежали внесению в списки присяжных заседателей, не могли назначаться и избираться в должности по судебному ведомству, а также быть присяжными и частными поверенными[17]. Принятая по предложению Маркова резолюция гласила: «Признавая безусловную необходимость положить предел дальнейшему усилению иудейского засилья и влиянию на государственную, общественную, духовную и экономическую жизнь русского народа, съезд постановил благодарить С.А. Панчулидзева за составленный им доклад по еврейскому вопросу и поручить Совету выработать положения, долженствующие стать основой дальнейших решений по данному вопросу»[18].
Съезд также решил указать правительству на необходимость строго следить за соблюдением процентной нормы евреев в средних и высших учебных заведениях, ибо эта норма постоянно нарушается. 8 апреля 1910 г. Совет решил направить постановление съезда по вопросу о евреях в Совет министров. 22 сентября Бобринский послал письма Столыпину и ряду министров: VI съезд Объединенного дворянства, напоминал он им, обратил внимание на нарушение процентной нормы в высших и средних учебных заведениях, что обусловило «чрезмерный наплыв туда евреев»; Совет снова ходатайствовал перед правительством о необходимости точно соблюдать нормы [19].
Постоянный Совет учредил несколько комиссий, периодически переутверждая и отчасти обновляя их состав; комиссии должны были разрабатывать и представлять Совету свои рекомендации. Одной из значимых была комиссия по еврейскому вопросу. По решению съезда Совет поручил этой комиссии выработать проект основных положений по еврейскому вопросу. На заседании 30 декабря 1910 г. председатель комиссии М.Я. Говорухо-Отрок заявил, что доклад Панчулидзева не исчерпывает сути дела. В докладе не упоминается об ограничении евреев в политических правах. «Сохранив в полном объеме право избирать и быть избранным в законодательное учреждение, еврей всегда будет иметь огромное влияние на жизнь русского народа, и было бы разумно лишить их и политических прав, приравняв к иностранцам, как в Румынии».
Развернулась дискуссия. Панчулидзев, возражая председателю комиссии, утверждал, что приравнять евреев к иностранцам практически невозможно. Марков же предложил законодательным путем «создать для евреев такое положение, что их пребывание в России сделается невозможным. Лишенные прав русских подданных, они массами будут эмигрировать, и государство должно оказывать им содействие». Комиссия решила представить Совету, помимо изложенных в докладе Панчулидзева, следующие предложения: в политических правах евреи и выкресты из евреев должны быть приравнены к иностранцам; нельзя расширять черту оседлости; необходимо уничтожить «все изъятия и уклонения» от закона о черте еврейской оседлости; следует установить уголовные кары для тех, кто будет играть роль подставных лиц для евреев при нарушении последними закона; надлежит лишить евреев и выкрестов из евреев права приобретать либо получать иным способом и владеть недвижимой собственностью - за исключением городов черты оседлости. На заседании 12 января 1911 г. Комиссия дополнила перечисленные предложения запретом евреям избирать и быть избранными в законодательные учреждения империи, участвовать в городских избирательных собраниях.
Совет посвятил рассмотрению предложений Комиссии четыре заседания (15 и 27 января, 6 и 11 февраля). Член Совета генерал Н.Н. Янушкевич привел данные о большом недоборе в армию евреев-новобранцев в 1901-1908 гг. и о значительном количестве евреев-солдат, сдавшихся в плен во время войны с Японией. Поэтому Янушкевич предложил изъять евреев из состава вооруженных сил, что, по его мнению, было «возможно лишь при условии совершенного удаления евреев из пределов родины или путем возложения на них денежного налога».

Примечания

1. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 434, оп. 1, д. 3, л. 48.
2. Там же, л. 376.
3. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 1412, оп. 2, д. 700, л. 2-10; д. 451, л. 36об., 37.
4. Там же, оп. 8, д. 228, л. 6-21.
5. Труды I съезда уполномоченных дворянских обществ. СПб. 1906, с. 92.
6. ГАРФ, ф. 434, oп. 1, д. 75, л. 33; д. 76, л. 39.
7. Там же, д. 76, л. 39, 43; д. 203, л. 43.
8. Труды II съезда уполномоченных дворянских обществ. СПб. 1906, с. 18.
9. Там же, с. 51-53, 135-136.
10. ГАРФ, ф. 434, oп. 1, д. 203, л. 57, 58.
11. Государственная дума. Созыв III, сессия 2-я. Стенографические отчеты (СОГД Ш/2). Ч. 4. Кн. 2. СПб. 1909, стб. 1949; Краткая еврейская энциклопедия. Т. 7. Иерусалим. 1996, стб. 354.
12. Постоянный Совет объединенных дворянских обществ. Справка к докладу по еврейскому вопросу. Ч. 2. СПб. 1910, с. 29-124.
13. Антиеврейское движение в России в 1881 и 1882 г. В кн.: Еврейская старина. Т. 1. СПб. 1909. Вып. 1, с. 88-109; вып. 2, с. 265-276; Вопросы истории, 2000, № 8, с. 55-56.
14. МЫШ М.И. Руководство к русским законам о евреях. СПб. 1904, с. I.
15. ГАРФ, ф. 434, oп. 1, д. 203, л. 368-372.
16. Труды VI съезда уполномоченных дворянских обществ. СПб. 1910, с. 364.
17. Свод постановлений I-X съездов уполномоченных дворянских обществ 1906-1914 гг. Пг. 1915, с. 38-39.
18. ГАРФ, ф. 434, oп. 1, д. 203, л. 457.
19. Труды VI съезда, с. 369; ГАРФ, ф. 434, oп. 1, д. 80, л. 34; д. 203, л. 417-423.

Александр Брагинский "Жан-Поль Бельмондо"

Wed, 18 Feb 2009 13:59:37 GMT

Часть III.

Александр Брагинский "Жан-Поль Бельмондо" Часть I.

Александр Брагинский "Жан-Поль Бельмондо" Часть II.

Оглавление

Снова с Годаром

Триллеры, детективы, приключения

Снова с Годаром

Особое место в этом десятилетии у Жан-Поля Бельмондо занимает третья картина с Жан-Люком Годаром. Комедия «Женщина - это женщина» не оставила у него ярких воспоминаний. Теперь «Безумец Пьеро» по роману американца Лайонеля Уайта возвращал их обоих к «На последнем дыхании». Как и тогда, на съемочной площадке царил дух импровизации. Бельмондо не очень понятны указания Годара (по своему обыкновению, тот существенно отходил от романа Уайта), но он не задавал лишних вопросов. Тем более что Годар всячески увертывался от ответов. Его партнерша в фильме - жена режиссера Анна Карина, с которой он уже снялся в комедии ее мужа «Женщина - это женщина», убедившись, что комедийный жанр не очень-то удается этому режиссеру. В руках у Годара, как обычно, была заветная тетрадка, диалоги рождались по ходу съемок, режиссер предоставлял актерам возможность импровизировать. Жан-Поль попал в знакомую обстановку. Ему легко работается с Годаром, он доверяет ему безоглядно.
Как утверждал после выхода фильма писатель Луи Арагон, рассказать содержание «Безумца Пьеро» весьма затруднительно. Поэтому воспользуюсь тем, как это сделал тогдашний журнал «Имаж э сон». Ему это удалось лучше, чем другим.
«...Фердинанд Гриффон (он же Пьеро) оставляет своих детей с Марианной (Анна Карина), которую к нему привел как сестру приятель Фред (Дирк Сандерс). А сам отправляется на прием, который вызывает у него отвращение. Правда, он имеет возможность поговорить с американским кинорежиссером Сэмюэлем Фуллером (Фуллер играл самого себя). Вернувшись домой, он предлагает Марианне отвезти ее домой - тут выясняется, что они знакомы, и Гриффон остается у нее на ночь. Утром она впервые называет его Пьеро и признается в любви. Мы знакомимся с ее жилищем, где рядом с грудой автоматов лежит труп. Приходит Фред, который рассказывает непонятную историю о гангстерах и спекуляциях. Марианна с Пьеро скрываются, за ними увязывается зловещий гном. Денег у них нет. Чтобы заправить украденную машину, им приходится ограбить хозяина бензоколонки. Потом, симулируя несчастный случай, они поджигают машину, не зная, что в ней спрятан чемодан с долларами. На другой, тоже украденной машине, они добираются до Средиземного моря, где топят машину. Некоторое время они живут, как робинзоны: удят рыбу, стреляют из лука. Пьеро много читает (герои Годара вообще завзятые книгочеи). Но Марианне скучно. Она отправляется искать Фреда. Пьеро увязывается за ней. Повстречавшийся гном запугивает Марианну, добиваясь от нее признания, куда она спрятала доллары. Она зовет на помощь Пьеро. Но когда тот приходит, в комнате лежит труп гнома и красное платье Марианны. Появляются два гангстера, которые пытают Пьеро: им тоже надо знать, где доллары. Поняв, что тот ничего не знает, его оставляют в покое. Пьеро некоторое время работает в Тулоне у живущей в изгнании княгини. Здесь его находит Марианна, и они вместе отправляются на поиски Фреда. Тот вовлекает их в очередное мошенничество, которое завершается стрельбой и убийствами. Марианна и Фред (который никакой ей не брат) исчезают. Пьеро отправляется их искать и, обнаружив на острове, убивает обоих. Позвонив жене и расспросив о детях, он выкрашивает лицо в синий цвет, обвязывает себя динамитной лентой и поджигает шнур. В последний момент, передумав, Пьеро пробует освободиться от динамита, но не успевает это сделать: он взрывается на берегу моря»[27].
Бельмондо играл центральную фигуру этого фильма - Гриффона - Пьеро. Тот тщетно пытается найти себе место в окружающей его жизни - с обманами, подлостью, террором. Как и Пуакар, Пьеро становится жертвой коварства и неверности женщины. Любовь к Марианне делает его безумцем, толкает на самые экстравагантные поступки, вовлекает в невероятные приключения. Короткое счастье на острове лишь оттеняет его неспособность приобщиться к безжалостному и безумному окружающему миру.
Все эти чувства актер играл в привычной манере. Долгое время он покорно следует за Марианной, но, убедившись в ее неверности, Пьеро идет на крайнюю, абсурдную меру - выкрасив лицо в синий цвет и подрывая себя. В этих финальных эпизодах Бельмондо решительно менял стиль игры. Он играл драму обманутого человека, играл с большой силой.
Годар работал, как всегда, быстро. Оператор Рауль Кутар понимал его с полуслова. «Я никогда не видел, - скажет позднее Жан-Поль Бельмондо, - чтобы Годар шел ощупью. Он был всегда очень точен в своих требованиях. А если и допускал импровизацию, то в пределах ему одному известной сюжетной схемы. Нас он заставлял играть немного в духе «комедиа дель арте»[28]. Только комедией в его фильме «Безумец Пьеро» и не пахло.
Чтобы сделать актеру более понятным образ Пьеро, Годар говорил ему, что он - это тот же Пуакар, но в иных обстоятельствах, что это, мол, Мишель Пуакар, пять лет спустя, если бы его не убили. Но наиболее четко оба фильма сближает только их очевидный антифеминизм. У Годара всегда были сложные отношения с женщинами и, в частности, с тогдашней женой Анной Кариной, которая играла в «Безумце Пьеро» Марианну.
Годар был уверен, что сделал фильм для массового зрителя. Но его замысел, в этом смысле, не достиг цели. С восхищением картину смотрели лишь убежденные годарофилы, эстетствующая интеллигенция. Массового, или, как говорил Годар, народного зрителя многое раздражало, ставило в тупик. Даже поклонники Бельмондо не все понимали. Не поняли эту картину и в США, где она быстро была снята с экрана. Но для Годара это не имело значения: его карьера уже была сделана.
«Пока я смотрел картину «Безумец Пьеро», - писал в уже названной статье Луи Арагон - давний поклонник Годара, - я и вовсе позабыл о Годаре, о том, что у него есть штампы, что он часто цитирует то одного, то другого, что преподносит нам уроки, что принимает себя то за одного, то за другого, что он, наконец, невыносимо болтлив, любит читать мораль... Я видел одно: как же это прекрасно! Какая это невероятная красота! Это фильм, обладающий божественной красотой!» И далее: «Все мы безумцы Пьеро, так или иначе. Мы тоже готовы лечь на шпалы в ожидании поезда, который может нас раздавить, и которые могут в последнюю минуту передумать и остаться жить. Ведь Пьеро подорвался в тот момент, когда хотел спастись»[29].
В той же газете Луи Маркорель спорил с Арагоном. В своем «открытом письме» он писал, что искусство - это нечто большее, чем «бредовое толкование жизни... Красота изображения не должна ослеплять, а освещать. Это не фатальность, а данность»[30]. Взгляды Годара Луи Маркорель называл рудиментарными, на уровне детского сада.
Полемика, стало быть, велась на уровне эстетики и политики. При этом забывался такой важный компонент фильма, как актерское исполнение. Лишь некоторые подчеркивали, что Жан-Поль сыграл «лирического героя в поисках абсолютной истины», что Пьеро - положительный герой. «Безумец Пьеро» стал безусловным событием 1965 года. Чтобы стать «хитом» этого года, ему, повторяю, не хватало малого - поддержки массового зрителя. И сегодня эта картина по-прежнему восхищает и раздражает, как тридцать лет назад. Не лучшее ли это доказательство ее художественной неординарности? Вклад же Бельмондо не вызывает сомнений.

Триллеры, детективы, приключения

Другим «блоком» фильмов, снятых с участием Жан-Поля Бельмондо в эти счастливые и удачливые для него годы, стали картины иного жанра. Это были триллеры, детективы, приключенческие картины. Комедии, как мы увидим ниже, составляли до обидного малое число - что и дало Бельмондо повод утверждать позднее, что комедии ему посчастливилось играть в театре.
Фильм «По имени Ла Рокка» был экранизацией романа Хосе Джованни «Отлученный». Ставил его сын прекрасного режиссера Жака Беккера - Жан Беккер, который познакомился с Джованни на съемках картины отца «Дыра». Жак Беккер скоропостижно умер во время съемок и заканчивать фильм пришлось его сыну и ассистенту. С чем он успешно справился. Хосе Джованни охотно отдал ему для экранизации свой второй роман. Как мы увидим, тот остался недоволен результатом и, когда сам начнет ставить фильмы, вернется к этому роману.
«По имени Ла Рокка» задумывался, как гимн мужской дружбе - сквозной теме всего творчества Хосе Джованни.
...До войны Роберто Ла Рокка приезжает в Марсель, чтобы вызволить из заключения друга Ксавье Аде, которого «подставили» его враги. Ла Рокка быстро занимает место Ксавье, и те, кто посадил того, естественно, приложат все силы, чтобы устранить и этого конкурента. Теперь Ксавье и Роберто снова вместе, но в стенах тюрьмы. После освобождения Франции от оккупации власти предлагают добровольцам принять участие в разминировании побережья. Плата за страх - досрочное освобождение. Друзья решают рискнуть. Спасая друга от мины, Ксавье лишается руки. Освобожденные, они теперь мечтают уехать в деревню, чтобы заняться разведением скота. С ними сестра Ксавье - Женевьева, которую любит Ла Рокка. Но у них нет денег. Ксавье решает «потрясти» одного из марсельских мафиози Анжа Невада. Но шантаж не приносит желаемого результата. Нанятые Невадой люди убивают Женевьеву, а затем и ее брата. Ла Рокка остается в одиночестве. А один в поле не воин...
Жан Беккер грамотно перенес на экран коллизии романа. Но фильм стал жертвой царившей тогда, в 1961 году, «предцензуры». Сначала она потребовала изъятия некоторых важных сцен, а затем и вырезать очень нужные для сути фильма куски в отснятом материале. К тому же режиссеру приходилось бороться с трусливыми и непрофессиональными продюсерами, которые легко поддавались оказываемому на них нажиму. От всего этого картина нисколько не выиграла, и Жан-Поль этому очень огорчался.
Через десять лет, в 1971 году, уже став известным режиссером, поставившим такие ленты, как «Хищник» и «Последнее известное место жительства», Джованни сделает новую экранизацию «Отлученного», назвав фильм «Скумун», что на корсиканском диалекте означает «сеющий на своем пути несчастье». Имена героев он не изменил. А главное - Джованни попросил Жан-Поля снова играть роль Роберто Ла Рокка. В творческой биографии актера это единственный случай, когда он дважды у разных режиссеров сыграл одну и ту же роль.
«Скумун» повторял те же коллизии, что и «По имени Ла Рокка». Но отличался важными для автора подробностями. Следует признать, что Мишель Константен был более удачно выбран на роль Ксавье, чем Пьер Ванек, да и Клаудиа Кардинале лучше «смотрелась», чем Кристина Кауфман. К тому же в 1972 году цензуре подрезали зубы, налицо была либерализация нравов, гремела «сексуальная революция». Словом, Джованни было легче работать, чем Беккеру. И он обратил больше внимания на описание «среды», с которой был знаком не понаслышке.
...Попав в Париж после освобождения из заключения и окончания войны, Роберто и Ксавье проникают в мафиозные круги района площади Пигаль. Им нужны деньги, чтобы заняться разведением лошадей. Ксавье шантажирует хозяев крупного кабаре, которые в ответ организуют похищение Женевьевы. Защищая сестру, Ксавье погибает. Женевьева остается в живых, но Роберто ясно, что теперь ему предстоит его «последний и решительный» бой.
В романе «Отлученный» Роберто был описан в следующих выражениях: «Он был похож на молодого волка. Среднего роста, черноглазый, Роберто всегда носил шляпу. Вся его жилистая фигура точно соответствовала его характеру. Стрелял он скорее и точнее других, и, когда его взгляд останавливался на противнике, тот ощущал близость смерти»[31]. О нем говорят в романе, что он родился с револьвером в руке.
В фильме Хосе Джованни Жан-Поль играл более жестко, скупо, стремясь оставаться в образе, описанном автором. Он подчеркивал: «Мы хотели показать человека вне закона, и в то же время некоего диспарадо в плену своих воспоминаний. Этот человек, если и вступал в бой, то исключительно ради женщины или друга»[32].
Бельмондо был в равной мере убедителен в обоих фильмах-близнецах. Но, похоже, ему было все же интереснее работать с Жаном Беккером - в его фильме было больше психологических мотивировок, больше любви, тогда как Хосе Джованни интересовала экзотика знакомой ему «среды», в которой, говорил он, нет порядочных людей, и ему было интересно, как при этом действует человек, «не меняя свои методы борьбы, в то время как вокруг него все меняется»[33]. Таким образом, режиссер хотел, чтобы Жан-Поль создал трагический образ. Тот сделал все от него зависящее, но как-то слегка отстраненно. С Джованни они больше работать не будут, а с Жаном Беккером сделают еще две картины.
В 1964 году это была картина «Свободный выход», на которой он опять встретился с Джин Сиберг. Сам он играл Давида Ладисласа, который занимается незаконной переправкой брильянтов в Швейцарию (вспоминаете «Будь красива и помалкивай»?). Но затем его вовлекают в авантюру с переправкой золота в Ливан на спортивной машине, которую доставляют из Барселоны с «начинкой». Ладислас выдает себя за репортера, а свою спутницу Ольгу - за фотографа. После того как машина будет доставлена в Бейрут, выясняется, что «получатель» погиб. Ладислас хочет сам распорядиться золотом, однако Ольга - против и покидает его. Но ему не удастся сбыть это золото. Понимая, что может при этом легко погибнуть, он решит добровольно с ним расстаться. Но зато к нему вернется Ольга.
Съемочная группа работала во Франции, Италии, Греции, Германии. Туристические впечатления были отменные, а вот удовлетворения от работы Жан-Поль не испытал.
Другой их совместный фильм, снятый в 1966 году по сценарию Альбера Симонена и Мишеля Одиара «Нежный подонок», был много лучше. Жан-Поль играл фантазера, бездельника, изрядного подонка Тони Марешаля, который живет за счет женщин. Соблазнять их ему удается без особого труда. Однако одна из них прогоняет его из-за «профнепригодности».
Вместе с ним снимались прекрасные актеры - Филипп Нуаре, Милен Демонжо, Стефания Сандрелли, Надя Тиллер, Женевьев Паж и другие, которые, как выразился критик «Юманите» С. Лашиз, составляли «банду», где герой вращается, получая подчас по шее от разгневанных мужчин. Но они все очень забавлялись, снимаясь в этой абракадабре, которую выручали только смешные диалоги Мишеля Одиара.
В эти же годы он дважды снимается у Анри Вернея, с кем еще на «Обезьянке зимой» (о ней ниже) договорились поработать над динамичным, авантюрным сюжетом. Сценарий «100 тысяч долларов на солнце» был написан по роману Клода Вейо и рассказывал о соперничестве шоферов большегрузных машин за погруженные в одной из них доллары. Грузовики мчались по Сахаре, словно живые существа, направляемые чьей-то злой волей. То была новая сказка с невероятными (для любителей логики) поворотами действия. Главными персонажами этой истории были Рокко (этого очередного Рокко играл Бельмондо) и Плук (Лино Вентура), остальные актеры лишь подыгрывали им. Создатели картины искренне полагали, что пыль Сахары скроет все нелепицы. И были правы. Она нравилась только детям. Жан-Поль редко вспоминает «100 тысяч», явно отдавая предпочтение их следующей с Вернеем картине «Уикэнд в Зюйдкооте».
...1940 год. Отступающие под натиском немецких войск союзники пытаются переправить своих солдат в Англию. Немцы безжалостно бомбят небольшой участок земли в Бельгии под Дюнкерком, откуда производится эта эвакуация. В центре фильма - судьба нескольких французов. Главного героя - сержанта Майя играл Жан-Поль Бельмондо. Его партнеров - Франсуа Перье, Жан-Пьер Мариель, Пьер Монди. А единственную женскую роль - очень популярная тогда актриса Катрин Спаак.
Время в картине спрессовано до двух дней. Обстреливаемые на суше и с воздуха, погибая на судах, которые топит вражеская авиация, герои балансируют между жизнью и смертью. Сначала убивают Александра (Ф. Перье), отправившегося за водой для своих друзей. Потом Майя чудом спасается с тонущего корабля. Ему удастся выручить Жанну, которую пытаются изнасиловать мародеры. Жалея девушку, он просит ее уехать из Зюйдкоота. Она отказывается уезжать без него. Майя назначает ей свидание в условном месте, чтобы дальше отправиться вместе. Но он не придет, погибнув во время очередного налета авиации немцев.
Анри Верней почему-то отрицал антивоенный пафос своей картины. «Война является лишь фоном, - говорил он. - Интересовала меня психология товарищества и дружбы»[34]. Так или иначе, но фильм проникнут антимилитаристским духом. Как, впрочем, и роман Робера Мерля, по которому он снят. Однако можно согласиться с тем, что режиссер хотел главным образом развлечь зрителя «военной историей». Но зритель ощущал его боль за этих людей, брошенных на «последнем берегу».
За те несколько недель, пока шли съемки, актеры подружились точно так же, как их персонажи. Съемки были трудными, как всегда, когда бывают задействованы большая массовка, войска и авиация с обильной пиротехникой. О неизбежных трудностях актеры вскоре забыли, а вот о розыгрышах вспоминали долго. Бельмондо было не угнаться за таким «хохмачом», как Франсуа Перье. Он мог в тот момент, когда вся массовка бежала на аппарат, а наши герои пытались спасти свою жизнь под бомбами, внезапно отмочить такую шутку, что все начинали умирать от смеха. Не до смеха было только продюсеру и режиссеру, который посылал на них громы и молнии, ибо приходилось начинать все сначала.
Жан-Поль впервые играл роль солдата на войне. Ему была памятна оккупация, рассказы родителей о позорной капитуляции Франции. На его глазах произошло другое поражение Франции - во Вьетнаме, а потом - и в Алжире. Он искренно сочувствует своему герою, который хочет остаться жить, но не очень верит в это, поэтому так пронзительно прозвучал в фильме его короткий роман с Жанной. Добрые отношения Бельмондо с Анри Вернеем еще более укрепляются после этого фильма. Занятый превыше сил, он постоянно связывается с ним по телефону. А иногда с удовольствием просиживают вечера в ресторане. Но о войне они сделают еще только один фильм в 1984 году под названием «Жадюги». Обожраться, как станет понятно, можно не только обильной едой, но и чужим добром. И в том и другом случае финал может быть для героев неожиданным.
Действие фильма разворачивалось в Африке, как и в «100 тысячах долларов на солнце».
... 1943 год. Сержанту Оганьеру (Бельмондо), служащему в Иностранном легионе, и его людям поручено опасное дело. Они должны забрать из банка золотые слитки на шесть миллионов и доставить их в надежное место. Окруженный со всех сторон войсками противника, Оганьер совершает героические действия, чтобы сохранить вверенный груз. Когда же в отряде останется всего четверо, доблестные легионеры превратятся в мародеров, решив поделить свой ценный груз. Но их замысел не удастся. Однажды, проснувшись утром, они оказываются в окружении союзных войск и их будут величать героями, сохранившими деньги для Родины...
Военный вестерн Анри Вернея был с «моралите» о героях поневоле. Таким образом, Жан-Поль сыграл у одного и того же режиссера с разрывом в двадцать лет один и тот же характер. Действующий в сходных военных обстоятельствах Оганьер - родной брат Рокко. Но в такой же мере это мог быть тот же Майя, который выжил под бомбами в 1940 году. Теперь же Жан-Поль играл французского ковбоя. Только дилижанс из американского вестерна сменил грузовик. Действие развивалось, как цепь погонь, схваток, перестрелок. Снятый в хорошем ритме, фильм недаром был отмечен в рамках 37-го Каннского фестиваля призом прокатчиков «Золотой билет». Это было признанием успеха фильма среди зрителей - какого возраста при этом не имело значения. А на мнение критиков прокатчикам было наплевать. Главное - подтвердилось, что Жан-Поль по-прежнему притягивал тысячи зрителей, что его миф привлекателен для многих. Конечно, успех был менее значительным, чем у «Маргинала» годом раньше, в 1983 году, но все равно вполне приличным. Однако я забежал вперед.
В 60-е годы Жан-Поль снимается в нескольких приключенческих картинах, которые примыкали к вестернам, но в жанровом отношении существенно от них отличались.
Таковы «Картуш», «Человек из Рио», «Злоключения китайца в Китае».
«Картуш» Филиппа де Брока был решен в традициях костюмной мелодрамы. Как сказал сам режиссер, «Картуш» - это «полуробингуд, полуфанфантюльпан»[35].
...Картуш после службы в армии, где скрывался от преследования властей, возвращается к прежнему «ремеслу» - грабит богатых и раздает «выручку» бедным. Он живет с красавицей-цыганкой Венерой (Клаудиа Кардинале), но увлечен дамой из высшего света - Изабеллой де Феррюссак (Одиль Версуа). Первая, глубоко его любящая, прощает ему измены, уверенная, что Картуш все равно вернется к ней, вторая предает его. Схваченный людьми Феррюссака, Картуш будет освобожден своими товарищами во главе с Венерой. Но та погибнет в перестрелке. Только тогда Картуш осознает всю меру своей вины перед ней и отомстит за нее.
Жан-Поль с удовольствием играл народного героя - жизнерадостного, вольнолюбивого, столь же ловкого в своих ограблениях, сколь предприимчивого с женщинами. Играл человека действия. Очень симпатичный ему характер.
В основу сценария, написанного Шарлем Спааком и Даниелем Буланже (с которым Жан-Поль снимался в годаровском «На последнем дыхании»), будущим Гонкуровским академиком и плодовитым драматургом, были положены подлинные события XVIII века. Настоящий Картуш-Доминик был колесован на Гревской площади двадцати восьми лет от роду. Режиссеру был нужен бессмертный герой, благородный авантюрист, этакий грабитель поневоле. Жан-Поль с удовольствием влез в шкуру этого легендарного персонажа, не знающего другого закона, кроме того, который сам для себя выработал. В нынешнем смысле это был немного «нонконформист» XVIII века, названный кем-то «пред-романтиком».
Естественно, многие зрители увидели в Картуше черты популярного «Фанфана-Тюльпана». Действительно, у них общее происхождение. Оба увлекаются женщинами не своего круга: Фанфан - дочерью короля (ибо ему предсказана ее любовь), Картуш - светской красавицей, неспособной оценить его порыв. Но в картине Кристиан-Жака бурлила фронда, насмешка над власть имущими, над «войной в кружевах», а у Филиппа де Брока эпически воспевались подвиги одиночки. Фанфан выходил победителем из всех переделок, Картуш становится жертвой своего увлечения Изабеллой. Оба фильма развлекали, но разными средствами. Кажется, будто в некоторых сценах Жан-Поль оглядывался на Фанфана, которого с таким блеском сыграл Жерар Филип. Он был душой этого фильма в такой же мере, в какой был Жерар Филип в «Фанфане-Тюльпане», а позднее Ален Делон в «Черном Тюльпане» у того же Кристиан-Жака. Как и Филип, Жан-Поль выполнял сам опасные трюки, отказываясь от услуг каскадера. И вполне удовлетворил как тех, кто ищет в кино лишь развлечение, досуг (а таких большинство), так и тех, кто стремится найти пищу для ума и сердца.
Бельмондо с удовольствием вспоминает «Картуш»: «Было приятно сниматься в историческом фильме, скакать на лошади, драться на шпагах. У меня сложились прекрасные отношения с де Брока, снова мы работали с Клаудией Кардинале, с моим другом Рошфором. Фильм был развлекательный, и для нас съемки были сплошным развлечением».
Сняв одежды персонажа XVIII века и став нашим современником, Жан-Поль, по сути дела, играет тот же характер в другом фильме Филиппа де Брока «Человек из Рио». Сценарий на него писали вместе с режиссером: опять Даниель Буланже и будущий постановщик Жан-Поль Раппно, у которого он впоследствии снимется в картине «Новобрачные II года».
Основные «параметры» сюжета были определены де Брока, Бельмондо и продюсером Жоржем Дансинже во время их поездки в Бразилию на премьеру «Картуша». «Ты выйдешь из самолета, - говорил Филипп де Брока, - в белом костюме, на тебе будет широкополая шляпа, и тебя станут называть «человеком из Рио». Снимая там картину, мы, кстати, избавимся от французской зимы». Жан-Поль, который всегда обожал белые костюмы, сразу согласился. Но пройдет два года, прежде чем они примутся за работу.
...Действие картины «Человек из Рио» начинается в Париже, где в «Музее человека» похищены амазонские статуэтки, а вместе с ними исчезает и знаток бразильского искусства профессор Каталан (Жан Сервэ). Приехавший повидать невесту Аньес (Франсуаза Дорлеак), солдат Адриен Дюфурке (Бельмондо) становится свидетелем и ее похищения. В поисках Аньес он доберется до Рио-де-Жанейро, где установит, что похищенные три статуэтки мальтеков позволяют раскрыть тайну клада. Больше всех в этих поисках преуспел как раз Каталан, дядя Аньес и претендент на ее благосклонность. Расположенные соответствующим образом статуэтки, отражая луч солнца, указывают на место нахождения клада. Но в тот момент, когда Каталан оказывается совсем близко от заветной цели, раздается взрыв: это строители дороги в долине Амазонки расчищают местность. Взрыв завалит пещеру и злополучного Каталана, а Аньес вместе с Адриеном отправятся в Париж, и молодой бесстрашный солдат даже успеет вовремя вернуться из увольнения...
Совершенно очевидно, что авторы фильма пренебрегают банальной правдой жизни. В их фильме - сплошные невероятности. Они словно черпают вдохновение из грез ребенка, который дремлет в каждом зрителе. А ведь во сне допустимы всякие преувеличения. Во сне положительный герой всегда побеждает, а зло бывает наказано. Как, впрочем, и в сказке, где принц вырывает любимую из рук дьявола.
Такого же сказочного героя, пришедшего из сна ребенка, и играл Жан-Поль. Он бесстрашно полз по карнизу небоскреба в Рио, висел на тросе, прикрепленном к вертолету, взбирался на деревья, орудовал кулаками - и все это отказываясь от услуг своего друга каскадера Жиля Деламара. Именно Жиль Деламар научил его контролировать страх. Его безвременная смерть во время автомобильной аварии была большим ударом для Бельмондо. Но его уроки он усвоил на всю жизнь. Тот же Деламар привил ему любовь к спорту, к риску. Ну, а в свободное от съемок время они все развлекались - о чем потом ностальгически вспоминали в интервью еженедельнику «Экспресс». Там же де Брока провозгласил некое свое кредо: «Делая приключенческий фильм, надо, чтобы всем было весело»[36]. То есть и тем, кто снимает такую картину, и тем, кто потом будет ее смотреть. Тот же де Брока прямо говорил, что делал «Человека из Рио» для взрослых и для детей. Эти зрители и обеспечили фильму ведущее место в прокате 1963 года.
Снимался «Человек из Рио» в Бразилии. В труппе было всего тринадцать человек, в том числе и Александр Мнушкин. Будучи продюсером, он самолично таскал костюмы, раскрашивал самолет. «В Рио, - говорил Бельмондо, - мы вообще безбожно бузили, швыряли из окон мебель. Мнушкин умолял нас: «Прекратите, ради Бога, вы разнесете всю гостиницу, а у меня не хватит денег расплатиться». Мы подсыпали в кондиционеры муку, а в один прекрасный день заявились в ресторан в чем мать родила. Впереди выступал облаченный в смокинг де Брока. Мнушкин обожал такие хохмы. Кончилось тем, что он сам стал подбрасывать в биде крокодильчиков».
С тем же де Брока в 1965 году они сделают еще один приключенческий фильм «Злоключения китайца в Китае».
Снятый по роману Жюля Верна, фильм заимствовал его название и некоторые сюжетные линии. Начав с того, что у Жюля Верна героем романа был настоящий китаец из Шанхая Кин-Фо. В фильме он превращается во француза Артюра Лампрера. В романе Кин-Фо занимается поисками долговой расписки, которую дал, полагая себя разоренным, и которую ему надо найти, ибо слухи о его разорении не оправдались. В фильме Артюр Лампрер - ипохондрик, суицидный субъект, которого отправляют в путешествие, чтобы он развеялся. Сопровождает его учитель, китайский философ Го (в этой роли был В. Инкижинов, некогда сыгравший главную роль в фильме Вс. Пудовкина «Потомок Чингиз-хана»). В романе рассказывалось о любви Кин-Фо к красавице вдове Ле-У, от которой тот скрывается, полагая себя разоренным, но на которой потом благополучно женится. В фильме Артюр влюбляется в красотку-стриптизерку Алессандрину Пинардель (Урсула Андресс), после чего уже отнюдь не расположен уйти из мира сего.
Роль Артюра требовала от Бельмондо двух красок: с одной стороны, он играл антигероя, слабака, противоположность уже сложившемуся своему имиджу, с другой - воплощение этого имиджа под влиянием любви. Уже в этой картине Бельмондо демонстрирует интерес к «двум сторонам медали», к разнохарактерным персонажам в границах одной роли. В дальнейшем он будет не раз подтверждать свой дар к перевоплощению - в картинах «Великолепный», «Маргинал», «Неисправимый», «Чудовище». Съемки картины велись в Ливане, Гонконге, Тибете, Китае. Жан-Поль с интересом знакомился с новыми для него странами. Он всегда был любознательным человеком. Конечно, ему было забавно играть француза в картине о китайце. Трудно понять, почему фильм не был назван «Злоключения француза в Китае». Возможно, сыграли роль дипломатические соображения. Китайцы очень чувствительны к тому, как показывают их страну глазами иностранца. (Последний пример с злоключениями Мартина Скорсезе, пожелавшем сделать картину о Далай-ламе, - еще одно подтверждение тому.) Но в картине был китаец Го. Можно было всегда сослаться, что «злоключения» сопутствуют ему...
Во всяком случае, Жан-Поль работал с удовольствием. Тем более что рядом была швейцарская красавица Урсула Андресс, тогда жена американского актера и режиссера Джона Дерека. Урсула взлетела к «звездам» после участия в картине о Джеймсе Бонде «Доктор Но» («Джеймс Бонд против доктора Но»). Их отношения быстро перестали быть чисто товарищескими. Оба были далеко от дома. Все время вместе. И они потеряли голову...
Здесь надо сделать небольшое отступление. Еще в 1964 году, публикуя гороскоп Жан-Поля, журнал «Синемонд» подчеркивал нарастание «конфликтных ситуаций в личной жизни актера». В том же номере мадам Бельмондо говорила интервьюеру, что умеет догадываться о взаимоотношениях мужа с партнершами по его поведению. «В «Человеке из Рио», - заметила она, - он снимался с малышкой Дорлеак, прелестной, очаровательной молодой женщиной, но она меня не пугала. Однако существуют женщины куда более опасные. Вы догадались - Брижит Бардо, например. Я очень волновалась, когда Клузо пригласил Жан-Поля на пробы. Шла подготовка к съемкам «Истины». На пробе у них была любовная сцена».
Ему не часто приходилось делать пробы. Запомнилась та, о которой говорила его жена Элоди и когда Анри-Жорж Клузо решил его снимать в «Истине». Там была любовная сцена с Брижит Бардо. Вспоминая об этой пробе, Бельмондо говорил, что ласкать Бардо ему было приятно, но она оставила его равнодушным.
Сама же Брижит Бардо в своих недавних мемуарах написала: «Жан-Поль был слишком самоуверен, хотя его сердце лихорадочно бились рядом с моим». Словом, Клузо взял на роль дирижера «черного ангела» - Сами Фрея.
Мадам Бельмондо, конечно, не обманывалась насчет «равнодушия» мужа к своим партнершам. Но она заявила ему, что не желает узнать о его измене из газет. И уже совсем серьезно предупредила, что не простит такую измену. Когда на «Злоключениях китайца в Китае» он встретил Урсулу Андресс и сблизился с ней, он не стал ничего скрывать от Элоди.
Думаю, им обоим было нелегко расстаться. Жан-Поль переехал в гостиницу. Теперь он уже открыто появлялся всюду с красавицей Андресс. Естественно, он содержит жену и детей. Но весь клан Бельмондо долгое время лихорадило от поведения их любимца.
Урсула увозит его в Голливуд. Там он знакомится с Френком Синатрой, Элвисом Пресли, Керком Дугласом. Он ревнует Урсулу к ее поклонникам. Она сама говорила: «Жить с Жан-Полем означает находиться в центре циклона»[37].
5 января 1968 года он официально разведется с Элоди, а с Урсулой проживет лишь до 1972 года, когда они мирно разойдутся. Жан-Поль всегда говорил, что браки между актерами редко бывают долговечными. И тогда в его жизни появится еще одна актриса - итальянка Лаура Антонелли.
Примечания

27. «Image et son», 126, 1965.
28. Le Film Francais, 1613. 1965. 20. 5.
29. Les Lettres Francaises, 1096. 1965.
30. Там же.
31. UFF. 446, 1972.
32. Там же.
33. Там же.
34. Le Monde. 1964. 26.6.
35. UFF. 1961, 5.9.
36. L`express. 1964. 13. 3.
37. Известия, 1993. 21. 4.

Александр Брагинский "Жан-Поль Бельмондо"

Tue, 17 Feb 2009 16:04:06 GMT

Часть II.

Александр Брагинский "Жан-Поль Бельмондо" Часть I.

Оглавление

Переворот Годара
От француженок — в объятия итальянских красавиц
У Мельвиля

Переворот Годара

У Годара опять не было сценария. Его оператор Рауль Кутар[13] рассказывал, что тот принес продюсеру несколько рассказов из журнала «Детектив», на одном из которых Трюффо начертал: «Может стать интересным сценарием». Так родилась легенда об участии Трюффо в создании сценария. Но де Борегару этого было достаточно. Куда важнее, чем согласие Клода Шаброля «шефствовать» над дебютантом. Страхуясь, де Борегар утвердил смехотворную смету — полмиллиона франков, что предполагало съемки в естественных декорациях и с недорогими актерами. Вот почему он так приставал к Жан-Полю. Актриса Лилиан Давид рассказывала, что Годар явился на свидание к ней в кафе на Елисейских полях в шляпе и подтяжках поверх рубахи. Это было очень в духе Годара: он сбивал с толку, вызывал чувство жалости, желание помочь. Лилиан досталась роль подружки Патрисии, у которой Мишель крадет деньги. Американка Джин Сиберг, уже известная по экранизации романа Франсуазы Саган «Здравствуй, грусть», согласилась быть Патрисией: она слонялась по Парижу без дела. Остальные актеры были либо непрофессионалы (как Д. Буланже, будущий сценарист многих фильмов с участием Жан-Поля) либо малоизвестные (Р. Анен, Ж.-П. Мариель).

Сценарий сочинялся Годаром по мере съемок, но он отлично знал, что хочет сделать. Фильм повторял многие схемы американского кино, рассказывая о парне, который крадет машину, убивает полицейского, в Париже уговаривает подружку уехать куда подальше, но, выданный ею, попадает под пулю полицейского.

Но сия простая фабула воплощалась Годаром совершенно новыми изобразительными средствами. Своей картиной он утверждал совершенно иную стилистику во французском кино. Не случайно его фильм будет объявлен манифестом «Новой волны». Составными частями этого стиля были разрыв с тематикой «папенькиного кино», очевидный вкус к провокации, съемки в естественных декорациях, обычно ручной камерой, очень подвижной, словно подглядывающей за реакциями героев. Недаром Бельмондо скажет потом, что Годар, казалось, снимал скрытой камерой, поэтому у зрителя возникало ощущение «спонтанности», «фонтанирования находок».

В рассказе, опубликованном в «Детективе», говорилось о парне, укравшем дипломатическую машину. После того как он убьет мотоциклиста-полицейского, будет установлено, что за ним числятся и другие «грешки». Например, во время пребывания в Америке он убил человека и отсидел в тюрьме. По дороге на родину на теплоходе он знакомится с американской журналисткой, которая направляется в Европу за интервью у кинозвезд. Он ведет себя, как джентльмен, и попутчики станут вспоминать его, как «вполне приличного человека». Арестовывают его чисто случайно в Туринг-клубе, приняв за вора, укравшего пальто на верблюжьем меху.

Годару такой финал не нравится. По словам Франсуа Трюффо, он переживал тогда трудности в личной жизни, и спокойный финал его не устраивал. Ему нужна была смерть. Соответственно менялся сюжет фильма.

...Мишель Пуакар тоже похищает машину, чтобы добраться до Парижа, забрать там положенные ему деньги и «слинять» куда подальше с девушкой, которая ему нравится, — американкой Патрисией. Убив преследующего его мотоциклиста-полицейского, он бросает машину и поездом добирается в Париж. Пока Мишель ищет приятеля, чтобы получить деньги, он находит Патрисию, мечтающую о карьере журналистки. Ради заработка она продает газету — парижское издание «Нью-Йорк Геральд трибюн». Мишель уговаривает ее ехать с ним. Но та не склонна пойти на такой шаг. Спать с ним она не против, но не более того. Увлеченный ею, Мишель не видит меркантильности и чисто американского прагматизма Патрисии. Чтобы освободиться от него, она выдает его полиции. Он может успеть скрыться, но вместо этого, полный отвращения к женщине, к себе, к жизни — подставляет свою спину под пулю полицейского. «Тотальная форма отказа от мира, в котором он живет, — смерть. Он и выбирает ее», — писали И. Янушевская и В. Демин в сборнике «Мифы и реальность»[14].

Мы видим, как далеко отошел Годар от сюжета в «Детективе». Новый сюжет выстраивался в ходе самих съемок. Вот как описывает Жан-Поль первый съемочный день в Марселе 17 августа 1959 года:

«Когда я вошел в телефонную будку, он мне сказал: «Делай что хочешь», а потом: «Отложим до завтра. Ничего не соображаю, пошли-ка отсюда». Борегар злился, а меня это расслабило. Ведь большого опыта у меня не было. Я не знал, как себя вести, не понимал намерений Годара. Тот один знал, чего хочет. Фильм снимался без синхронной записи звука. Для актера это замечательно! Я и безобразничал, совершенно уверенный, что картина никогда не выйдет на экран. Ни разу потом я не ощущал такого чувства свободы. Казалось, перед нами любитель, который развлекается»[15].

Но довольно быстро Бельмондо понял, что Годар не так прост, каким хочет показаться. В его руке всегда была заветная тетрадь, которая помогала ему не сбиваться в сторону. Его указания оператору Раулю Кутару были очень точные. Его режиссерские «подсказки» актерам — тоже достаточно конкретные. Скажем, в финале он снимал смерть Пуакара. Была выбрана знакомая Бельмондо улица Кампань-Премьер в XIV округе. Пуакар как будто решил не попасть в руки полицейских. Он бежит посредине улицы и должен упасть от пули. Годар сказал ему: «Упадешь, когда почувствуешь пулю в спине». И Жан-Поль блестяще это «почувствовал». Его лицо искажала привычная гримаса, и он падал, разбросав руки. А затем, проведя знакомым жестом пальцев по губам, произносил свою знаменитую предсмертную фразу: «Какая мерзость». Эти два слова относились как к присутствующей в толпе Патрисии, так и к собственной постылой жизни.

Для самого Бельмондо фильм означал освоение нового для него человеческого характера — подонка, но с чувствами, живущего секундой, разгуливая по острию бритвы. Его программа отличалась от персонажа шабролевской картины, хотя Мишель Пуакар имеет фальшивый паспорт на ту же фамилию — Ласло Ковача. Первый Ласло исповедовал мораль внутри закона, Мишель-Ласло следует собственной морали вне общества. Сколь рассчитаны поступки одного, столь непредсказуемы у другого. Это была концепция нового героя, отвергающего буржуазную мораль и проповедующего то, что критик журнала «Ревю дю синема» назвал «философией софизма». Журналист анализировал картину как диалог двух любовников, диалог, через который высказывалось отношение автора к любви, морали, чести. Любопытно, что «На последнем дыхании» пришелся по вкусу и снобам, и рядовому зрителю. Одни следили за мыслью, другие — за действием.

Фильм Годара получил множество призов и давно стал классикой. С годами он ничуть не постарел. Это, по-видимому, один из самых совершенных, самых искренних фильмов Годара. В лице Бельмондо он нашел соратника. И ведь не зря же тот говорил, что без него фильм был бы совершенно иной. Сам Жан-Поль называл «На последнем дыхании» своей Гонкуровской премией. В восторженной рецензии Франсуа Трюффо писал, что картину Годара многое роднит — эстетически — с «Аталантой» Жана Виго. «Картина Виго, — отмечал Трюффо, — заканчивалась любовными объятиями героев. Наверняка в тот день они зачали ребенка — Бельмондо из «На последнем дыхании»[16].

Своей внешностью тогда Жан-Поль очень отличался от таких премьеров, как Жан Марэ, Жорж Маршаль, Анри Видаль. Он запомнил слова Рене Клера: «Актер он хороший, но рожа премерзкая». Когда спустя много лет тот предложит ему роль в «Галантных празднествах», Бельмондо вежливо заметит, что у него «плохие внешние данные». Еще в Консерватории Пьер Дюкс твердил ему, что он не сможет обнять на сцене женщину, не вызвав смех в зале. Правда, он не слишком горевал, потому что в жизни обнимал их. А на сцене играл только комедийных слуг. «На последнем дыхании» было переворотом еще и потому, что герой там — не красавец.

Впоследствии Жан-Поль сам пытался проанализировать «генезис» своего успеха в картине Годара. «Сначала я думал, — говорил он, — что моя рожа никому не понадобится. А выяснилось, что она возникла в самый раз. Я предстал перед зрителем со своим перебитым носом, раскованностью, в куртке, и зритель принял меня. Я разговаривал с ним на понятном ему языке, отличном от книжного. В кино как раз наступил период, когда буржуазная мечтательность вышла из моды»[17].

Огромный успех фильма «На последнем дыхании» особенно в США открывал для молодого актера два пути: легкий — предполагал повторение пройденного, то есть играя других «пуакаров», и трудный — когда надо было искать иные характеры.

Жан-Поль выбирает второй путь.

Два фильма в том же 1959 году были результатом таких поисков. В первом, снятом ныне позабытым режиссером Жаном Дюпоном «Обман» рассказывалась история двух фронтовиков, бывших парашютистов. Один из них стал фотокорреспондентом (Бельмондо), другой пошел по скользкой дорожке (Лорана Порта играл консерваторский приятель Жан-Поля — Клод Брассер). Узнав, что тот попал в тюрьму, репортер пробует выручить друга. В свою очередь, полицейские, у которых хорошие отношения с журналистом, стремятся использовать его, чтобы уговорить сбежавшего из-под стражи Порта добровольно сдаться. Журналист предлагает ему свою одежду, чтобы обмануть бдительность ментов, но тот отказывается и кончает с собой на глазах друга.

Кроме удовольствия сниматься со старым товарищем и сыном обожаемого им Пьера Брассера Жан-Поль не испытывал ничего. Зато другая лента «Отбросив риск» Клода Сотэ, ныне одного из крупных режиссеров Франции, оказалась интереснее. Он впервые играл гангстера Эрика Старка, который берется помочь разыскиваемому полицией мафиози Абелю Давосу добраться до Парижа. Старк преклоняется перед ним и готов рисковать жизнью. В дороге старый волк Давос (его играл Лино Вентура) проникается симпатией к своему помощнику. Существующее между ними «социальное неравенство» перестает играть роль. В действие приходят законы дружбы, общая ненависть к окружающему миру. Оба характера были прописаны сценаристами с большой точностью. Актерам было что играть.

От француженок — в объятия итальянских красавиц

В 1959 году, незадолго до «Модерато кантабиле», он снялся в телепостановке по «Трем мушкетерам». Барма страшно удивил его тем, что дал роль д'Артаньяна, а не Планше (которого сыграл Робер Гирш). Эта работа оставила у него самые лучшие воспоминания. Тогда он и убедился, какая огромная сила — телевидение. Он жил в то время на улице Дагер, и никто никогда не обращал на него внимания. Но едва показали спектакль, как на другой же день стал знаменит на весь квартал.

После фильма Годара ему со всех сторон предлагают роли гангстеров. Но Жан-Поль хочет попробовать себя в других, разножанровых картинах. Так он сыграет заводского служащего в «Модерато кантабиле», интеллигента в «Чочаре», священнослужителя в «Леоне Морене, священнике» и подонка в фильме «Фершо-старший».

«Модерато кантабиле» поставил Питер Брук, видный английский театральный режиссер, подчас обращавшийся к кинематографу. Ему очень нравился одноименный роман Маргариты Дюрас, которая сама написала по нему сценарий, сохранив архитектонику своей прозы. Питер Брук говорил, что хотел сделать «динамичный фильм без внешнего действия»[18]. И тем вызвал панику у продюсера Рауля Леви, который пошел на все только ради Жанны Моро, в которую тогда был безумно влюблен. Но Жанна Моро очень хотела сняться в экранизации «Модерато кантабиле». Тогда, на вершине популярности, она добивается своей цели, несмотря на сарказмы печати при известии, что фильм ставится «по Дюрас», а ее партнером, ко всеобщему удивлению, объявлен Жан-Поль Бельмондо. Но все равно все стали с любопытством ждать результата.

...На экране был маленький городок в устье Жиронды. Все его мужское население работает на местном заводе. Молодой Шовен в их числе. Живет он тут только год, очень замкнут, застенчив, не обращая внимания на интерес к нему хозяйки кафе, где собираются выпить и поиграть на бильярде мужчины. Сюда однажды заглянет жена хозяина завода — Анна Дебредэ. Накануне она слышала женский крик из кафе, знает, что женщину убил ее любовник. Интересно — почему? Тайно влюбленный в нее Шовен начинает ей рассказывать все, что знает. Он представляет убийство, как акт милости, на который мужчина пошел по просьбе возлюбленной. Постепенно Шовен становится необходимым собеседником Анны. Она даже увлечена им, хотя сама же говорит, что никогда ни в чем не уверена. Шовен понимает, что она не оставит свой дом, своего ребенка, мужа. И когда он на их последнем свидании сообщает, что уезжает, в ночной тиши раздается душераздирающий крик. Он привлекает разыскивающего Анну мужа, и тот увозит ее.

Надо признать, что режиссура Брука не лишена тонкости. Фильм снят с настроением, которое подчеркивается мелодией сонатины Дьябелли, исполняемой в ритме «умеренно певуче» («модерато кантабиле»). Очень хороши были крупные планы Жанны Моро, а также с сыном Пьером (в этой роли — будущий режиссер Дидье Одепен). Жан-Поля режиссер заставлял играть предельно сдержанно, изменить жесты, походку. Его страсть как бы клокочет внутри. Но он не чувствовал себя удобно. Есть некоторый холодок в характере Шовена. Ему явно не очень интересна история, придуманная Маргаритой Дюрас. И, как он ни старается это скрыть, все равно зритель ощущал его «пассивность». Он потом и не скрывал своего огорчения результатом работы.

В своем большом интервью в журнале «Премьер» в 1995 году Жан-Поль рассказывал: «Я снялся в «Модерато кантабиле» до выхода на экран «На последнем дыхании». Но Жанна Моро где-то его увидела и сказала обо мне Питеру Бруку и Маргарите Дюрас. И вот я оказался перед ними. Посмотрев на меня, Дюрас заметила: «Совсем не тот типаж». «По-моему тоже», — согласился Брук. Тогда я сказал: «Не стоит беспокоиться». Но меня все-таки взяли. Не могу сказать, чтобы съемки оставили светлые воспоминания. Я не понимал текст, который должен был произносить. Даже теперь... Только говорил: «И это — кино?»[19]

Контракт с Питером Бруком Жан-Поль подписал до того, как начал сниматься у Годара в «На последнем дыхании». Его можно понять: поработать с таким большим мастером, как Брук, ему было интересно. Жан-Поль в душе всегда оставался театральным человеком. Он понимал, что ему будет не просто, но ведь его партнершей была Жанна Моро, которой он восхищался в картинах Луи Малля «Лифт на эшафот» и «Любовники», в «Жюле и Джиме» Трюффо.

В «Любовниках» Жанна Моро сыграла характер, сходный с Анной Дебредэ. Ее героиня тоже увлекается молодым мужчиной, заезжим автомехаником Бернаром, оказавшимся к тому же потрясающим любовником. У Луи Малля героиня убегала с ним из дома. Вдогонку ей мудрый муж, хорошо ее знающий, говорил: «Далеко она не уедет».

Прочитав роман Маргариты Дюрас, Жанна Моро захотела сняться в парафразе на «Любовников». Но на сей раз ей предстояло сыграть иной образ в истории о несостоявшейся любви. Питер Брук считал ее актрисой-медиумом, способной играть все, что угодно, и в каждом дубле быть иной, чем в предыдущем. Его камера не отрывается от ее лица и, словно в документальном фильме, фиксирует долгие паузы, малейшую мимику. Жан-Поль не может похвастаться в этом фильме таким количеством крупных планов, таким вниманием к себе камеры Армана Тирара.

Фильм снимался в начале 1960 года. И достаточно быстро — всего семь недель. Продюсер Рауль Леви очень торопил всех. Он хотел, чтобы картина была готова к Каннскому фестивалю. И на конкурс она попала прямо из монтажной. Но, несмотря на все усилия Рауля Леви, жюри Фестиваля во главе с писателем Жоржем Сименоном справедливо предпочло «Сладкую жизнь» Федерико Феллини, с которой «Модерато кантабиле» никак не могла соперничать. Жанна Моро удостоилась лишь премии за лучшую женскую роль[20].

Жан-Поль впервые попал на Каннский фестиваль. Он с интересом наблюдал за интригами Рауля Леви, который добивался «Гран-при» для «Модерато кантабиле». Известный умением пускать пыль в глаза, Рауль Леви сорил подарками. Так все дамы за его столиком на банкете после просмотра получили ванклифовские часики. Вообще, суетность и мишура Фестиваля оставили у Бельмондо не самые приятные воспоминания. С Каннским фестивалем у него отношения «не сложатся» и в дальнейшем.

Весьма сомнительным был «полууспех» фильма в прокате: 140 930 зрителей в первую неделю не означало провал, но и успехом назвать было трудно. В дальнейшем картина набрала еще толику зрителей главным образом из-за участия Жан-Поля, ставшего весьма популярным после картины «На последнем дыхании», которая будет демонстрироваться почти одновременно. Многие критики не скрывали своего удивления, сравнивая Шовена с Пуакаром. Грандиозный успех картины Годара резко меняет вообще всю его жизнь. В этой эйфории он даже подписывает ряд контрактов, о которых потом будет жалеть.

После триумфа «На последнем дыхании» все пошло как в сказке. Телефон не умолкал с утра до вечера.

Жан-Поль Бельмондо в это время снимается в картинах, которыми вправе гордиться. В их числе — «Чочара» Витторио Де Сика. Это было очень лестное предложение. И тем более интересное, что в главной роли должна была сниматься великая Анна Маньяни.

В Италии он только что отснялся в картине Альберте Латтуада «Письмо послушницы». Его считали там «подпольным итальянцем» — из-за фамилии, которую при желании можно было произносить на итальянский лад, то есть с ударением на первом «о». В газетах его называли «иль бруто», что, оказалось, означает не «грубый», а «уродец». Правда, потом добавляли «симпатичный». Но это ему было безразлично. К тому же Де Сика и не предлагал ему роль красавца. Ему нужен был актер с рядовой внешностью на роль интеллигента, антифашиста и патриота. В такой «комбинации» Жан-Полю еще не приходилось выступать. По прочтении романа Моравиа он задумался: а его ли это роль? Не испортит ли он себе карьеры? Ответ же надо было дать как можно скорее.

Такая поспешность имела свое объяснение. Пока велись переговоры о картине, Анна Маньяни, узнав, что на роль дочери предназначается Софи Лорен, жена продюсера Карло Понти, решительно отказалась от фильма. «Было бы просто смешно, если бы я боролась, как львица, спасая кроткую овечку Софию. Ведь она гораздо выше меня! Уж если кто и должен был спасать кого, то это она меня, а не я ее»[21], — насмешливо объяснила она режиссеру свой отказ. Тогда продюсер Понти принял решение отдать роль Чочары Софи Лорен. Перед режиссером, естественно, возникла проблема: надо было снизить возрастной «ценз» и другим актерам. А поскольку картина делалась совместно с французами и мужская роль предназначалась представителю «союзной» стороны, то возникла кандидатура Бельмондо на роль Микеле. Он вспоминает: «Не успел я туда приехать, как наутро, в семь часов уже целовался с Софи Лорен — снималась наша с ней первая сцена для «Чочары». Чудесные воспоминания».

Вместе с тем Жан-Поль был одновременно и польщен, и смущен. Как сложатся их отношения во время дальнейших съемок? Но, к счастью, контакт между ним и Софи Лорен возник сразу. С той первой любовной сцены.

Обстановка на съемке была дружная, раскрепощенная. Тон задавал сам режиссер. Подчас он, правда, ставил съемочную группу в сложное положение. Отчаянный картежник, Де Сика ночи проводил в казино и иногда появлялся на съемке... слегка усталый. Однажды он уснул. Все в почтении ждали пробуждения «маэстро». Кто-то уронил таз. Он проснулся и бодро крикнул: «Стоп! Перфетто!»[22] — то есть снято. Сам превосходный актер, Де Сика умел работать со своими исполнителями. Чтобы придать Бельмондо вид интеллигента, Де Сика попросил его надеть очки. Эти очки очень помогли актеру, они стали удобным приспособлением в его игре. При озвучании картины, разумеется, его подменил итальянский актер, но зато во французском варианте слышен его голос...

На страницах французского еженедельника «Синемонд» Софи Лорен нарисовала такой портрет Микеле (с точки зрения Чезиры — Чочары):

«Этот Микеле был занятным парнем. Невысокого роста, широкоплечий, он носил очки и гордо ступал по земле, как человек, которого не так-то просто сбить с толку. Очки делали его старше, хотя ему было всего 25 лет. Мне казалось, что у него не было опыта общения с женщинами. Он и сам мне признавался, что никогда не ухаживал за ними. Зато он много читал, знал кучу всяких вещей. Ненавидел он только фашистов и попов и говорил, что они одного поля ягоды: фашисты, мол, укоротили рясу, сделав из нее черные рубашки»[23].

Образ Микеле не самая большая удача Альберто Моравиа, по роману которого снимался фильм. Писатель Илья Эренбург не зря назвал его «загадочным антифашистом», «литературным типом, затесавшимся в живую толпу»[24]. Так что авторам фильма и актеру приходилось преодолевать дидактичность персонажа, чтобы сделать его привлекательным для Чезиры, ее дочери Розетты, для зрителей. По сравнению с романом образ Микеле получился у Бельмондо более убедительным.

Приступая позднее к работе над фильмом Жан-Пьера Мельвиля «Леон Морен, священник», Жан-Поль смеялся: сначала ему пришлось играть врага церкви, а потом создать симпатичный образ священнослужителя.
До начала съемок у Мельвиля у него появилось время поехать с женой в свадебное путешествие, которое они так и не совершили в свое время. Но тут весьма некстати возник Мауро Болоньини со сценарием «Виачча» — «Переулок». Он отказался. Тогда ему стала звонить Клаудиа Кардинале, говоря, сколько хорошего о нем она слышала от Делона. Последний тоже нашептывает, какая прелестная женщина Клаудиа и какая хорошая актриса: они ведь снимались в «Рокко и его братья» Лукино Висконти. Бельмондо продолжает отказываться. Тогда итальянцы предлагают ему крупную сумму денег. И Жан-Поль дает согласие. Правда, пришлось опять просить прощение у Элоди...

Но съемки «Виаччи» не очень-то увлекли Жан-Поля. Рассказ о молодом крестьянине, который, приехав в город, влюбляется в проститутку, потом терпит всяческие унижения и возвращается обратно в деревню, чтобы умереть на пороге родного дома, был лишен «нерва», а вся картина при всем ее изобразительном изяществе многое утратила в глазах зрителей по части занимательности. Бельмондо «рвал страсти» и чувствовал себя не в своей тарелке.

У Мельвиля

1961 год начался у него в съемочной группе Жан-Пьера Мельвиля, которого он помнил по фильму «На последнем дыхании», где тот очень забавно сыграл роль писателя Парвулеску. Потом он встретил его на съемках «Чочары» — в безукоризненном костюме, черных очках и в шляпе. Он явно приглядывался к Бельмондо. И что-то решив для себя, дал ему сначала прочитать роман «Леон Морен, священник» лауреата Гонкуровской премии Беатрис Бекк. Согласен ли он сыграть главную роль в этом фильме? Почему бы нет? Да, он не любит попов, но Морен ему симпатичен. Это порядочный человек, который старается быть верным данной клятве. Столкнувшись с искусом, он достойно выходит из посланного ему испытания. Происки дьявола его не пугают. Но может ли Мельвиль подождать? Ему надо выполнить другие обязательства. Да, тот готов ждать. Тогда все в порядке. А кто намечен на роль Барни? Эмманюэль Рива? Это имя ему хорошо знакомо по фильму Алена Рене «Хиросима, любовь моя». А как она отнесется к его кандидатуре? Мельвиль уверен, что все будет в порядке.

...Маленький французский городок во время оккупации. Потерявшая на войне мужа, главная героиня Барни Аранович живет одна с дочерью. В прошлом активистка компартии, убежденная атеистка, она насмешливо относится к молодому пастырю Леону Морену Ей не понятно, что заставило его надеть сутану священника. Пользуясь исповедальней, Барни выкладывает ему, что думает о Боге и его, Морена, миссии в городе. Она ожидает отпора, но Леон Морен спокойно и убедительно парирует ее доводы. Тогда она приходит к нему, чтобы поспорить в открытую. Морен дает ей почитать книги, которые Барни никогда не видела. Для него эта женщина — одна из заблудших овец, которую надо наставить на путь истинный. Он для нее — просто интересный мужчина в странном для молодого человека одеянии. В своих беседах они открывают друг друга. Очень скоро Барни уже не способна скрыть своего влечения. Но Морен достойно и спокойно парирует все ее попытки перейти опасный рубеж в их отношениях. Оскорбленная Барни решает его спровоцировать и посылает к нему подругу, перед которой не может устоять ни один мужчина. Леон Морен просто выставляет ту из дома. Тогда Барни сама решает пойти ва-банк. Ее ждет полное поражение. Осознав свою вину, она просит у Морена прощение. А тем временем приходит конец оккупации. Отца Морена отправляют с миссией по соседним селам. Барни возвращается в Париж. Они расстаются навсегда.

Отец Сергий у Льва Толстого в аналогичной ситуации отрубает себе палец. Француз Леон Морен ведет себя иначе. Его смущает любовь Барни, но он хочет остаться верным своему обету иными средствами, убеждая женщину, что не может быть другим. Для него грех — не пустое слово. И он достойно выходит из трудного положения.

Жан-Полю очень помогал «консультант» на картине отец Лепутр. Тот понимал, как трудно Бельмондо «влезть в шкуру» священника, и всячески старался оградить его от излишних придирок со стороны постановщика. Скажем, Мельвилю не нравилось, как актер ходит в сутане. Тогда вмешивался добрейший кюре и доказывал, что не у всех священнослужителей одинаковая походка. Если Жан-Полю удобнее ходить быстро, пусть будет так. Мельвиль вообще поначалу нервничал, наблюдая, как Жан-Поль по утрам приезжал на студию в своей роскошной машине с открытым верхом, но уже в сутане и берете. «При виде меня, — рассказывал Жан-Поль, — он пугался. Мельвиль считал — и это стало его наваждением, — что я не достаточно собран. Мол, если вы приезжаете на машине и отпускаете шуточки, значит, не относитесь серьезно к роли. Он считал, что мы обязаны по вечерам говорить о душевных муках Морена, о его переживаниях, а мы с Рива отправлялись куда-нибудь выпить. Мельвиль считал, что мне наплевать на его фильм, и все время твердил: «Вам надо собраться». На что я ему отвечал: «В таком случае я усну». ...В одной из сцен я обращался к Эмманюэль Рива на латыни. Мельвиль хотел, чтобы я выучил текст наизусть. «Нет, так не пойдет, — возразил я. — Вы напишите текст на листе бумаги и укрепите его за камерой, я прекрасно его прочту». В конце концов он уступил. Если вы видели фильм, то обратили внимание на то, какой у меня вдохновенный вид. А все потому, что я старался разобрать текст и слегка волновался... В детстве, когда я пел в церковном хоре, у нас был потрясающий кюре аббат Грацциани. Играя Морена, я думал о нем. Но актеру очень важно использовать свой дар воображения, а не подражания. Чтобы сыграть полицейского, вовсе нет надобности провести десять дней в комиссариате полиции»[25].

Постепенно отношения актера и режиссера выровнялись. Мельвиль видел, что Жан-Поль увлечен ролью. Тому нравился Леон Морен, он восхищался его поведением. Не удивительно, что глаза актера лишены равнодушия, полны доброты, участия, понимания.

Отвечая некоторым ортодоксальным католическим критикам, которые считали фильм вредным, отец Лепутр говорил, что он создан «не для верующих, а для атеистов». «Иные увидят в нем, — писал он, — историю женщины, которая дурно ведет себя, я же нахожу, что это рассказ о священнике, который оказывается на высоте»[26]. Сам же Мельвиль явно хотел доказать третье: как важно человеку — в сутане он или без оной — жить в согласии со своими убеждениями. Жан-Поль понял эту «сверхзадачу» и сыграл образ Леона Морена с большой убежденностью и искренностью.

Вероятно, ему было бы гораздо труднее, если бы рядом не было такой актрисы, как Эмманюэль Рива. Ее глуховатый, трепетный голос, который так завораживал в «Хиросиме», действовал и на него. Барни Аранович полна противоречий. Она презирает священников и влюблена в одного из них. Она яростно спорит с Мореном, но явно пасует перед его аргументами. Фильм служил иллюстрацией, что в споре рождается истина, что он помогает каждой стороне осознать свои сильные и слабые стороны.

Эмманюэль Рива сначала с настороженностью отнеслась к выбору режиссера. Она видела фильмы с участием Бельмондо и считала его человеком «другой группы крови». Мельвиль опасался, что его актеры не найдут общий язык, а ему нужна была их предельная искренность. Вначале они приглядывались друг к другу. Потом стали проводить вместе свободное от съемок время. И с грустью расстались после окончания работы.

В дальнейшем Жан-Поль Бельмондо не придется сниматься вместе с Эм. Рива, которая станет любимой актрисой авторского, интеллектуального кино, но не сумеет подняться выше своих ролей в «Хиросиме», «Леоне Морене», а потом и в экранизации романа Франсуа Мориака «Тереза Дескейру». Но они всегда будут вспоминать те несколько недель, которые работали вместе.

С Жан-Полем у Мельвиля установились добрые отношения, и они сделают вместе еще два, очень разных, фильма: «Стукач» и «Фершо-старший». Сценарий «Стукача» режиссер написал под сильным влиянием аналогичных американских фильмов. Герой фильма Сильен «сексотит» в полиции, о чем не знает его приятель Морис (Серж Режжиани). Узнав, что тот затеял очередное «дело», Сильен «сдает» его своим хозяевам. Нанятый наемный убийца ненароком убивает Мориса и тяжело ранит Сильена...

Как обычно, в фильмах Мельвиля значение имеет не столько сюжет (который может быть банальным и вторичным), сколько его воплощение, не текст, а контекст, так сказать. Холодноватый, изысканный стиль Мельвиля не спутаешь ни с каким другим французским режиссером. Не случайно его называли «самым американским французским постановщиком». Сам Мельвиль считал, что делал фильм «о дружбе, о конце дружбы». Цитируя писателя Луи-Фердинанда Селина, он утверждал, что в жизни надо подчас выбирать: умереть или лгать? Критик Клод Бейлие тоже считал, что «Стукач» — это «полное горечи размышление о лжи в жизни человека».

Усвоив многие полезные уроки американского триллера, Мельвиль насыщает картину внутренним напряжением. Бельмондо играл не рефлексирующего подонка — того же Пуакара в «На последнем дыхании», а слабого человека, который ради своей жалкой жизни попирает законы дружбы, страдает и чей конец предопределен.

«Фершо-старший» совершенно не похож на «Стукача». Мельвиль экранизировал один из так называемых «трудных» романов Жоржа Сименона, в котором рассказывалась история взаимоотношений миллионера Дьедонне Фершо со своим секретарем Моде, убившем ради денег старика.

Сохранив в фильме историю сложных отношений между Фершо и Моде, Мельвиль превращает того из секретаря в шофера и телохранителя (учитывая его боксерское прошлое). Как и в романе, он тоже похищает деньги Фершо, хотя у них во время блужданий по дорогам Америки установились вполне, казалось бы, дружеские отношения. Сименоновский Моде сбегал в Панаму вслед за американкой, в которую влюбился, в фильме он тоже бросает Фершо, прихватив вместе с деньгами красотку стриптизерку Лу (Мишель Мерсье, будущая «Анжелика»). Но финал фильма отличался от финала романа. Моде возвращается к Фершо и становится свидетелем его агонии после нападения бандитов, решивших «пощипать» старика, которого считают богачом и не знают, что его обобрал Моде.

Картина Мельвиля была построена в виде «дневника бегства». Фершо вынужден срочно покинуть Францию, где ему грозит суд за былое преступление в Африке. Попав в Америку, они вынуждены все время менять место жительства. Тема романа Сименона, сохраненная в фильме, была о человеке на распутье. Пересматривает всю свою жизнь Фершо. Думает о будущем Моде. Сименон глубоко анализировал генезис преступления, к которому неумолимо идет Моде. Мельвиль успешно показывал это чисто изобразительно. Как отмечала критика, фильм стал удачной изменой «букве» романа, сохранив его «дух». В конце концов у Мельвиля Моде оказывается более совестливым (если только так можно сказать) человеком, чем персонаж Жоржа Сименона.

К созданию такого противоречивого персонажа Жан-Поль шел, отталкиваясь от литературы Сименона и любимого Бальзака, который глубоко анализировал роль денег в преступлениях человека. Мельвиль, как обычно, добивался от него предельной собранности. И это уже не вызывало с его стороны былых насмешек. К тому же в лице своего партнера, замечательного старого актера Шарля Ванеля он видел пример ответственности и профессионализма. С их помощью Мельвиль стремился схватить главное — взгляды, жесты, которые так важны для него всегда, оттенить состояние героев деталями декораций. Действие фильма определяется не столько внешними фактами, сколько внутренними противоречиями между Моде и Фершо. Их отношения клокочут, как лава в кратере вулкана, грозя вылиться наружу и смести все на своем пути.

В этом смысле не менее интересна была для Жан-Поля работа с Луи Маллем над картиной «Вор».

...Жорж Рандаль — вор по призванию. Когда-то собственный дядя ограбил его, лишив законного наследства, и тот в отместку ловко обчистил его квартиру. После этого Рандаль уже не может остановиться. Каждая кража — это способ самоутверждения. Однако постепенно в его душе прочно поселяется страх и даже неуверенность в себе. Теперь после очередного грабежа он стремится поскорее добраться до поезда и уехать подальше. Но ведь от судьбы, как от сумы, не убежишь...

Луи Малль и Жан-Поль Бельмондо исследовали воровство, как род недуга, как те же пьянство или наркоманию. Фанфаронство и страх — две стороны характера Жоржа Рандаля. Всякий раз, орудуя в чьей-то замочной скважине, он вспоминает свою бессмысленно прожитую жизнь, свою неудачную любовь. Жан-Поль был очень органичен и в «светской жизни» (ведь он, как-никак, из приличной среды, где никто не догадывается о его «второй» жизни), и когда «распечатывает» очередную квартиру. Но главное — он убедительно показывал моральную деградацию своего героя, который постепенно начинает тяготиться своей «профессией». Сколько боли в этом изящном, умном и горьком экскурсе в тайники человеческой души!

Примечания

13. In Jilles Cahoreau «Francois Truffaut». Paris, 1989.

14. Мифы и реальность. Вып. 2. М.: Искусство, 1971.

15. Premie`re, 27. 1995.

16. In Jean Collet «Jean-Luc Godard». Paris, 1963, p.173.

17. Актеры французского кино. М.: БПСК, 1986.

18. In Peter Brook «Point de suspension». Paris, 1992, p.283.

19. Premie`re, 217. 1995.

20. In J.-D. Bondy. «Raoul Le`vi, aventurier du Cine`ma». Paris, 1993, p.100-104.

21. Богемский Г. Витторио Де Сика. М.: Искусство, 1963. С.173.

22. Premie`re, 217. 1995.

23. «Cine`monde», 1961. 1345.

24. Моравиа А. Чочара. М.: 1958. С.7.

25. Premie`re, 217. 1995.

26. UFF/«Unifrance film»/41, 1961.

Александр Брагинский "Жан-Поль Бельмондо"

Tue, 17 Feb 2009 15:29:44 GMT

Часть I.

Оглавление

Феномен Бельмондо
«Я рос в артистической среде»
«Нас побьют марсиане...»
Со сцены — на съемочную площадку
Выбор сделан

Феномен Бельмондо

Мне довелось разговаривать с Жан-Полем Бельмондо лишь раз, когда тот приезжал в Москву весной 1989 года на премьеру фильма Клода Лелуша «Баловень судьбы».

В ожидании, когда его позовут на сцену Дома кино, он сидел на диване в фойе и беседовал со «свитой», с некоторыми журналистами. Кругом молча стояли поклонники. Знал, что за ним наблюдают, и немного позировал. Знакомое по фильмам продолговатое лицо с резко очерченными губами и «боксерским» носом выражало некоторую скуку. Его спрашивали о впечатлениях о Москве, он отшучивался. Говорил, что еще ничего не видел, что прилетел на личном самолете друга-бизнесмена Жана Франсуа Бардалу, что собирается в Ленинград — тогда он еще не назывался Санкт-Петербургом. Потом его пригласили на сцену. Он вышел под овации зрителей, под вспышки блицев, сказал банальные слова о том, что ему приятно оказаться в Москве и участвовать в «продвижении» (так это называется у французов) «нового замечательного фильма моего друга Клода», и выразил надежду, что эта картина будет иметь тут такой же успех, как во всем мире. Блеснул ослепительной улыбкой и исчез.

Наблюдая за ним, можно было легко убедиться, что Жан-Поль Бельмондо в жизни такой же, как на экране, — подтянутый, спортивный, непринужденный, релаксирующий. Чуть ироничный к шумихе вокруг себя и даже к самому себе. Слова «да не принимайте вы меня всерьез», которые он любит повторять в своих интервью, — явное кокетство. Но дурачиться он действительно любит. Опубликованный после его возвращения в «Пари Матч» фоторепортаж был именно таким: он либо откровенно забавлялся (снимок в московском метро), либо позировал с насмешливыми чертенятами в глазах (с милиционерами на Дворцовой площади в Ленинграде или там же с пионерами у «Авроры»)[1].

Как отличался он при этом от своего друга Алена Делона, который в те времена любил выглядеть эдаким мизантропом в окружении собак, доказывая, что те никогда не изменяют — в отличие от людей. Жан-Поль всегда был самим собой — в жизни, на сцене, на экране. Этот человек — очень цельная натура.

Используя название фильма Лелуша, спросим: баловень ли судьбы Жан-Поль Бельмондо?

До какой-то степени — несомненно. Он родился в обеспеченной семье, никогда не знал материальных забот, а потом и сам начал много зарабатывать. У него было счастливое детство. Его, брата и сестру окружала забота родителей, их воспитанием занимались всерьез. Жан-Поль рано женился по любви и, хотя впоследствии развелся, сохранил с матерью своих троих детей самые добрые отношения. Он никогда не давал повода для вмешательства в личную жизнь скандальной прессе. И неизменно сохранял положенную дистанцию. Когда его популярность пошла на спад, он не делал никаких лишних телодвижений. Купил театр «Варьете» и всецело посвятил себя благополучию этого «детища».

Жан-Поль Бельмондо — актер от Бога, с этим никто не станет спорить, даже те, кто ныне считает, что его смотрят только по телевидению и что он стал «звездой малого экрана».

Но в том-то и дело, что ему абсолютно безразличны такие рассуждения. Бельмондо знает, что уже занял свое место в кинематографе Франции. И хотя теперь редко снимается, вовсе не считает что карьера в кино закончена. Просто совмещать театр и кино ему уже трудно: либо — либо! О нем прекрасно сказал Клод Шаброль: «Жан-Поль обладает одним секретом: он действительно такой, каким выглядит, ему нечего изображать из себя, фабриковать некий имидж, напяливать маску. Он действительно симпатяга, действительно спортивен, действительно умница»[2].

1933-1957

«Я рос в артистической среде»

Жан-Поль Бельмондо родился 9 апреля 1933 года в Нейи-сюр-Сен, тогда пригороде Парижа.

Бывает, само детство, атмосфера в доме, люди, в нем бывавшие, определяют дальнейшую «профориентацию» ребенка. Скажем, есть много театральных династий. В кино тоже существует тенденция передавать эстафету. А вот в мире изобразительных искусств таких «кланов» немного. Впрочем, ясно, что первым делать карьеру, конечно, труднее без протекции. Жан-Поль может гордиться, что сделал себя сам, без чьей-либо помощи. Однако то, что его жизнь окажется связана с театром и кино, было в какой-то мере запрограммировано. Искусство составляло часть его жизни с детства. В доме отца, известного скульптора Поля Бельмондо, бывали крупные художники, писатели, артисты. Родители любили театр и часто отправлялись туда с детьми. Цирк тоже долгое время занимал воображение Жан-Поля. Бабушка по линии матери Розина Серрито была актрисой. Ее фамилией (только с одним «р») Жан-Поль назовет свою кинокомпанию.

В детстве Жан-Поль проводил много времени в мастерской отца, который неоднократно пытался лепить сына, но тот был непоседлив. Теперь-то Жан-Поль жалеет, что у него нет своего скульптурного портрета работы отца. Находясь в мастерской, он любил наблюдать за сильными руками Поля Бельмондо, разминающими глину или орудующими резцом. Он тоже пытается лепить из пластилина, и Бельмондо-старший помогает сыну делать зверюшек. А вдруг он пойдет по его стопам? Какому отцу не хочется, чтобы сын стал продолжателем его дела? Но Жан-Поль быстро остыл к пластилину. Ему было интереснее играть со сверстниками. Летом, когда он уезжал в Клермонтан, где находилось имение родителей, перед ним открывалась возможность поверховодить местными мальчишками. Под его руководством они объединялись в цирковую труппу и показывали нехитрые представления. При этом Жан-Поль был ковёрным. Ему долгое время очень хотелось стать клоуном. Он и сейчас подчас называет себя «шутом гороховым», клоуном. «Ведь клоун, — говорит он, — любит зрителей, общается с ними. Быть участником представления — значит любить аплодисменты...»[3]

Всю войну и оккупацию мадам Бельмондо проживет с детьми в Клермонтане. Они ничем не выделяются среди других жителей. Как и все, выстаивают в очередях за продуктами. Экономят на всем. Глава же семьи Поль Бельмондо провел эти годы в Париже, работая в своей мастерской. Оккупанты его не беспокоят. Они вообще очень заигрывали с людьми искусства. Приглашали в Берлин. Отказываться было опасно, но и прослыть «коллабо» тоже не хотелось. Об этом периоде потом будут сняты фильмы, написаны романы и пьесы. Поль Бельмондо избежал прозвища «коллабо».

По окончании войны семья воссоединяется. Лучшие годы связаны у маленького Жан-Поля с XIV округом Парижа, где в доме № 4 по улице Виктор-Консидеран находилась квартира его отца, а поблизости, на авеню Денфер-Рошеро, — мастерская. Сначала Жан-Поль посещает школу на улице Анри Барбюса. Затем его переводят в другое учебное заведение в VI округе, в так называемую Эльзасскую школу, откуда исключат за дурное поведение. В данной ему учителями характеристике говорится, что он отличается невыносимым и вздорным характером. Учителя, увы, не увидели за мальчишеской бравадой желание защищать свою свободу. С пятнадцати лет Жан-Поль ходит в престижный Паскалевский коллеж в XVI округе, куда надолго перебираются его родители. Но и тут он не слывет паинькой, становится участником всевозможных эскапад. Учится Жан-Поль средне, зато первый в любой потасовке. Однажды в драке ему перебьют нос и всего в крови доставят в больницу. Так что «боксерский нос» у него не в результате сражения на ринге. Но боксом он увлекается всерьез, особенно после того как узнает, что кумир всех парижских мальчишек, чемпион Франции в среднем весе Марсель Сердан, победил чемпиона мира Тони Цаля. Конечно, он тоже мечтает стать чемпионом, однако довольно быстро осознает, что для этого нужны серьезная физическая закалка и воля. Но интерес к боксу у него сохранится, ему придется в дальнейшем играть боксеров. Жан-Поль многие годы исправно посещал различные состязания по боксу. А в жизни не раз расправлялся кулаками со своими недругами. Кстати говоря, занятия спортом, хорошая физическая форма позволят ему в кино самому выполнять опасные трюки. Среди его друзей — много профессиональных каскадеров. Но это в будущем, а пока приходится учиться: огорчать отца и мать ему никак не хотелось. Он всегда был нежным и хорошим сыном.

Банальное медицинское освидетельствование приводит к совершенно неожиданному результату: врачи обнаруживают у него зачатки туберкулеза, так называемое первозаражение. Родители отправляют Жан-Поля в горы Оверни, в Алланш, славящийся своими целебными источниками. Целый год Жан-Поль живет среди местных крестьян, помогает им в сельскохозяйственных работах, ходит на танцульки, ухаживает за девушками, которым очень льстит внимание «парижанина». Труд на свежем воздухе, здоровая простая пища, целебная вода способствуют быстрому излечению.

Вернувшись домой, он заявляет родителям, что намерен стать фермером. Те ему не перечат, но просят одного: ему надо сначала закончить учебу. Жан-Поль и сам понимает, что это необходимо, но куда больше внимания уделяет спорту — фехтует, играет в футбол (он некоторое время будет вратарем команды актеров), бегает, боксирует. В дальнейшем он будет очень следить за своей физической формой. У него красивый торс, который Бельмондо любит демонстрировать зрителям в своих фильмах. «Такая форма, — скажет он, — очень укрепляет моральный дух, и если тебе наступают на ногу, ты можешь достойно ответить ударом левой»[4].

Сдав кое-как экзамены на бакалавра, Жан-Поль оказывается перед выбором: стать фермером — и, значит, покинуть Париж или заняться чем-то другим. В семье он часто говорит, что не прочь был бы поступить в Консерваторию драматического искусства, то есть получить актерское образование. Родители относятся к этим планам сына с пониманием. Поль Бельмондо всегда любил театр, у него много друзей среди актеров. Однако он считает, что в любом случае не мешало бы посоветоваться с опытным человеком. Для этого он призывает одного из ведущих актеров «Комеди-Франсез», сосетьера Дома Мольера — Андре Брюно. Тот просит «малыша» приготовить басню Лафонтена. Жан-Поль выбирает ту, где речь идет о вороне, которой Бог послал кусочек сыра. Представ перед дядюшкой Брюно, которого он знает с пеленок и которого не раз видел на сцене боготворимого в семье театра «Комеди-Франсез», он нисколько не смущается, отчаянно лицедействует, изображая то лису, то ворону. Приговор Андре Брюно окончательный: абсолютно бездарен. Ему жаль и т. д.

Однако вскоре выясняется, что старшие Бельмондо не знают своего отпрыска. Он задет за живое. Непригоден? Так он докажет обратное! Короче, Жан-Поль поступает на театральные курсы Раймона Жерара, который, приглядевшись к ученику, настойчиво советует ему идти в Консерваторию. Если он серьезно хочет посвятить себя театру, это совершенно необходимо. Чтобы назло дядюшке Брюно попасть в труппу «Комеди-Франсез» без Консерваторского образования у него ничего не получится.

15 октября 1951 года восемнадцатилетний Жан-Поль отправляется сдавать вступительные экзамены. У него уже нет прежней развязности, которая так покоробила Андре Брюно. Он уже познал свет рампы, играя в эпизодах, и даже выступил в роли волшебного принца в «Спящей красавице». Вместе с другом по курсам Жерара, будущей эстрадной звездой Ги Бедосом, и Анни Жирардо, они приготовили пьесу Анри Aгe «Мой друг грабитель» и, играя ее в деревнях и маленьких городках, имели изрядный успех у неизбалованных зрителей французской «глубинки».

Однако приемная комиссия проявляет к нему равнодушие. На очное отделение его не берут, но предлагают стать «вольнослушателем». Жан-Поль соглашается. Не пройдет и года, как его возьмет на свой курс прекрасный актер и педагог (будущий Главный Администратор «Комеди-Франсез») Пьер Дюкс. Он видит в Жан-Поле задатки комедийного актера и всячески направляет его по этому пути.

Отношения с Пьером Дюксом у Жан-Поля не были безоблачными. Тот не давал ему спуска. Был требователен и не терпел разгильдяйства. Эти уроки Жан-Поль запомнит на всю жизнь. Видя, как тот потешает однокурсников, изображая Тарзана, с воплями взбирающегося на карниз окон театрального зала, Дюкс лишь разводит руками. «С твоей внешностью, — говорит он, — не видать тебе ролей героев. Ты никогда не сможешь обнять женщину, не вызвав гомерического смеха в зале»[5]. Пророчество Пьера Дюкса не оправдалось. Много лет спустя, когда его спросили, каких прекрасных женщин он держал в своих объятиях, Жан-Поль скромно ответит: «В кино — всех»[6]. А пока он смиренно выслушивает «мэтра». «Я был обречен играть дебилов, — скажет он в одном интервью. — Если бы у меня были комплексы, я бы пропал»[7]. К счастью, у него не было комплексов. Проходя стажировку в «Комеди-Франсез», он играл в клоделевской драме «Объявление, сделанное Мари», в вольтеровском «Кандиде», а потом пробует свои силы в оперетте Франсиса Лопеца «Андалусия» и с наслаждением играет в мольеровских «Скупом» и «Жорже Дандене».

«Нас побьют марсиане...»

В 1956 году Жан-Поль завершает учебу в Консерватории. На выпускном экзамене он должен показать отрывки из классической трагедии, классической комедии и современной комедии. Похвальный лист ему дадут только за одноактную комедию Жоржа Фейдо «Любовь и рояль». Он очень легко и смешно играл человека, разыскивающего эстрадную диву, в которую влюблен и не прочь сделать женой, но... попавшего в другой дом, где живет пианистка, принимающая его за потенциального ученика. На этом немудреном «квипрокво» и была построена пьеса.

Он, конечно, огорчен, что его усилия не увенчались первыми премиями. Суровое и несправедливое решение экзаменаторов перекрывало ему дорогу в «Комеди-Франсез». Утешала только реакция друзей. И пока он неприличным жестом прощается со своими судьями, друзья на руках выносят его из зала. Публика тоже выражает неудовольствие. Даже газеты (в частности, «Энтрансижан») не проходят мимо «инцидента в Консерватории».

Естественно, что у него остался «зуб» на Консерваторию, тогда и сегодня — единственное высшее театральное учебное заведение Франции. В 1964 году, уже признанным и популярным актером кино, он очень резко отозвался о системе подготовки в ней актерских кадров. В «Нувель Обсерватер» его интервью было напечатано под хлестким заголовком: «Нас побьют марсиане...».

«Консерватория устарела, — в явном запале провозглашал Жан-Поль Бельмондо. — Она стала реликтом, где обучают играть одну классику. Прежде это предназначалось для маркиз и кумушек в вечерних туалетах. Теперь этого не достаточно. Теперь надо играть так, чтобы тебя захотели снимать на широком экране, чтобы с тобой считались на телевидении. Маркиз больше нет в зале. Да и сам труд актера сильно изменился. Чему учат в Консерватории? Произносить текст, доносить его до глухарей, сидящих в третьем ярусе. И все! Только не умению разговаривать нормально. Тебя учат орать ради того, чтобы приняли в «Комеди-Франсез». Попробуйте так поговорить на киностудии, тотчас окажешься на улице. В Консерватории тебя превращают в калеку».

И Бельмондо продолжал:

«Ничто меня так не раздражает, как потуги на «естественность», когда актер задирает морду вверх и у него такой вид, будто он страдает метафизическим люмбаго, произнося «кушать подано». Простите, но я так не могу. Что такое подготовка актера? Это, когда его учат боксу, готовить пищу, фехтовать, рубить мясо, чистить обувь, управлять бульдозером, разрезать книжные страницы... Иначе говоря — всему. Ведь его могут попросить сыграть в кино что угодно, только не проблеять текст Мариво... Играя друг для друга, консерваторцы становятся психами, заражаются самомнением, слушая восторги друзей, сидящих в зале. Пока они там учатся, им разрешают ходить только в «Комеди-Франсез». Франция нуждается в настоящих актерских школах. У нас, скажем, совсем не готовят киноактеров... Нас побьют американцы и китайцы, у которых есть школы. Нас побьют марсиане, ибо у них будут школы. А у нас их нет, и это преступление»[8].

Разумеется, Жан-Поль был несправедлив. Он явно стремился эпатировать читателей. Ведь известно, что Консерватория за многие годы своего существования выпустила немало прекрасных актеров. Я так подробно процитировал его, чтобы стало ясно, сколько горечи осталось у Жан-Поля Бельмондо. Правда, в 1964 году он еще не отдавал себе отчет, что его актерская судьба сложилась бы совершенно иначе, поступи он в «Комеди-Франсез», которая ломала не одного актера. Далеко не всем удавалось бросить этот государственный театр, обеспеченную жизнь. «Из «Комеди-Франсез» не уходят, из нее увольняют» — таков был лозунг этой государственной институции. Покинувшие ее стены Анни Жирардо и Изабель Аджани были не правилом, а исключением.

Выйдя за порог Консерватории, Жан-Поль, естественно, сталкивается с проблемой занятости. Конечно, он не голодает, живет в доме родителей, которые содержат его. Но он стремится к полной независимости. Он хочет играть. Он умеет это делать. Вместе с Анни Жирардо и Ги Бедосом они, как уже говорилось, подрабатывают, показывая «Мнимого больного». Играют на случайных площадках, в крестьянских сараях. Потом профсоюз ВКТ дает им средства на постановку спектакля о рабочей солидарности: «Приятели по воскресному дню». Обычно этим спектаклем завершались профсоюзные собрания ВКТ.

В эти нелегкие для него годы он играет в разных театральных антрепризах. Например, в «Цезаре и Клеопатре» Бернарда Шоу, где звездой был Жан Марэ. Жан-Поль своеобразно прославился в постановке «Медеи» Жана Ануя. У него была роль гонца, приносящего известие о пожаре в Риме. Он врывался на сцену с воплем: «Беда! Беда! Город горит! Язон умер!». И зал вместо того чтобы замереть в ужасе, рассыпался каскадами смеха. В интервью 1979 года Жан-Поль скажет, что «Медея» — единственная пьеса Жана Ануя, которая провалилась на премьере по моей вине»[9].

1957-1967

Со сцены — на съемочную площадку

Впервые перед камерой Жан-Поль появился еще в 1955 году по, так сказать, театральному поводу — снимался короткометражный фильм о Мольере и его пьесах.

В 1957 году он наконец-то дебютирует в кино. Бельмондо так вспоминает об этом:

«Как-то раз я гонял с приятелем мяч перед «Режанс», кафе, посещавшемся сосетьерами «Комеди-Франсез» и учащимися Консерватории. Ко мне подошел какой-то тип и спросил: «Не хотите сняться в кино?» Это был Анри Эснер, готовивший свой первый фильм «Воскресенье. ...мы будем воровать». Съемки длились полтора месяца и происходили на аэродроме. Мы развлекались кто во что горазд, чуточку научились летать. Фильм снимался на средства ВКТ (Всеобщей Конфедерации Труда), нам никто ничего и не подумал заплатить, а на экраны лента вышла, когда у меня уже было имя, причем вышла без особого шума — уж слишком она была наивной! Так в первый раз я помаячил перед камерой.

В том же году я вместе с Аленом Делоном и Анри Видалем снялся в фильме Марка Аллегре «Будь красивой и помалкивай».

К режиссеру Марку Аллегре его привел Анри Видаль, тогда популярный актер на роли героев-любовников. В фильме итальянского режиссера Алессандро Блазетти «Фабиола» он играл галла Руаля, гладиатора, который влюбляется в Фабиолу (Мишель Морган). Вместе они сорвут план зловещего Фульвия Петрония расправиться с христианами. После этого фильма Мишель Морган стала его женой. Красивый атлетически сложенный Анри Видаль много снимался в то время. Они познакомились в баре «Эскаль» («Стоянка»), как он скажет, «посещавшимся главным образом шлюхами»[10], и который стал их штаб-квартирой. Жан-Поль очень гордился тем, что Видаль называет его своим другом. Они вместе ходили на матчи по боксу, на футбол. Однажды Видаль сказал, что собирается сниматься у Марка Аллегре в картине «Будь красивой и помалкивай» (этой броской фразой, адресованной героине, заканчивалась картина). Бельмондо очень понравилось название. Подумав, Анри Видаль предложил ему повидаться с режиссером, в картине и для него найдется роль. Если Аллегре согласится, его партнером будет молодой парень по имени Ален Делон. Хороший парень, красивый, только без опыта актерского. Единственное, чем может похвастаться, отличными внешними данными. Марк Аллефе любит таких мальчиков и протежирует им. Анри Видаль был уверен, что Жан-Поль с его театральной подготовкой запросто справится с ролью. Да еще поможет Делону. И не ошибся.

Так Жан-Поль оказался на студии, где Марк Аллегре, критически посмотрев на его нос, сказал: «Сойдет». Ален Делон действительно оказался компанейским парнем, к тому же с военным прошлым: он успел побывать на войне в Индокитае. Они играли молодых мошенников Лулу и Пьеро, которые переправляют за границу фотоаппараты, не зная, что в них спрятаны контрабандные брильянты. Ребятам помогает красотка Виржини (эту роль играла Милен Демонжо). Полицейскому комиссару Морелю (Анри Видаль), в которого она влюбляется, удастся перевоспитать не только девушку, но и ее дружков...

«В то время, — вспоминает Жан-Поль, — я частенько ходил в кино на улице Шампольон. Мы смотрели все фильмы Жуве, Симона, но сами о кинокарьере и не помышляли. Наше место — в театре! И играть нас учили вовсе не для кино. «Габену никогда не сыграть «Мизантропа»!» — говорили наши учителя. Мы пожинали лавры в провинции, наши имена крупными буквами на афишах ослепляли крестьян. В таком духе мы с Жирардо и Галабрю сыграли «Мнимого больного».

После «Будь красивой и помалкивай» я выступил на сцене театра «Атене» в «Укрощении строптивой», с Пьером Брассером в главной роли. Меня познакомил с ним его сын Клод, мой однокашник по Консерватории. Как-то вечером на Сен-Жермен на нас с Юбером Дешаном напали хулиганы. Я так сильно двинул одного из них, что он загремел в больницу. Нас замели в участок, полицейские считали, что я ударил его ножом. «Не ножом, а кулаком», — уверял я. Но они только смеялись: «Тоже нам Марсель Сердан нашелся!» Вытащил нас Пьер Брассер. С тех пор у него вошло в привычку задирать на площади Пигаль кого попало и натравливать меня на них: «А ну, врежь ему!» Мы остались друзьями до самой его смерти».

По вечерам все они собирались на улице Сен-Бенуа, куда захаживал и Марсель Карне, тоже принимавший его за боксера. И был страшно разочарован, узнав, что он всего лишь актер.

Зарабатывал он в то время негусто, и потому, когда Марк Аллегре предложил ему сняться в его новом фильме, Бельмондо тотчас дал согласие. К тому же в предыдущем фильме «Будь красивой и помалкивай» Жан-Поль был очень органичен в своей маленькой роли, и Аллегре дает ему роль побольше в следующей картине «Странное воскресенье». Главного персонажа в фильме играл Бурвиль, тогда довольно популярный эстрадный комик. По ходу дела он встречает свою бывшую жену Катрин (Д. Даррье) и неловко пытается завоевать ее снова. Для этого он придумывает туфту о своем богатстве и приглашает якобы на свою виллу, которая на самом деле принадлежит его знакомой г-же Армье (Арлетти). У той же на уме только одна мысль — выдать замуж дочь Каролину (К. Каро) за Патрика — вот его-то и должен был изображать Жан-Поль. Вся компания встречается на вилле, где неловкие, но искренние действия Жана-Бурвиля убедят Катрин, что лучше него нет никого на свете. У Бельмондо были превосходные партнеры. Какое удовольствие было подавать реплики великой Арлетти! Словом, Марк Аллефе дал ему выказать и свои комедийные способности. Жан-Поль получил первый крупный гонорар — более миллиона (старых) франков и, по его словам, на всех углах кричал, что стал миллионером[11].

Как уже было сказано выше, на улице Сен-Бенуа произошло его знакомство с маленьким толстым и лысым человеком с громкой фамилией — Марсель Карне. Тот начинал тогда исподволь готовиться к съемкам картины о молодежи «Обманщики» и обещает ему роль в этом фильме. Он говорит, что позовет его, как только продюсеры дадут ему зеленый свет. М. Карне сдержит слово. Жан-Поля пригласят сделать пробы на роль Алена, эдакого «идеолога» золотой молодежи, внушающего папенькиным деткам «новые» правила жизни, когда надо всячески скрывать свои чувства. Одновременно он пробует и более опытного Лорана Терзиева. Жан-Поль предлагает тому: кто получит роль, тот оплатит ужин в ресторане. Роль достанется Терзиеву, и они отменно посидят вечер в любимом ресторане. Кстати, Жан-Поль и сегодня считает, что М. Карне сделал правильный выбор. Ему же достанется небольшая роль воришки Лу, о которой потом он не очень любил вспоминать. Впрочем, в массовке снимается девушка по имени Рене Констан, она очень нравится ему, и они становятся неразлучны.

На Рене и ее красивые ножки Жан-Поль обратил внимание еще раньше, в кабачке на улице Эшоде. Было известно, что она балерина, много разъезжает. Всем нравилось, как она лихо танцевала модный тогда «бип-боп». Они встречались неоднократно, но по-настоящему подружились на фильме Марселя Карне. Вот только ее имя — Рене ему не нравится. В то время Жан-Поль играл в пьесе Тристана Бернара, где героиню звали Элоди. Отныне Рене станет Элоди. Ей это безразлично. Она влюблена в Жан-Поля, и это — главное. Вскоре они поженятся. Сначала молодые будут жить у родителей Бельмондо, которые со временем купят для них квартиру. Теперь у Жан-Поля свой дом. В нем скоро зазвучат детские голоса. Он перешагнул важный рубеж в своей жизни.

Выбор сделан

Завсегдатай кафе «Липп» (в котором снимались многие сцены «Обманщиков»), он давно обратил внимание на очкарика своих лет, может быть, чуть постарше, вызывающе небритого и нарочито небрежно одетого. Позднее Жан-Поль рассказывал, что тот как-то неприлично пялился на него, вызывая подозрения в сексуальных наклонностях. Познакомит их Анн Колетт, с которой Жан-Поль снимался у Марка Аллегре. Жан-Люк Годар — а это был он, — говорит, что собирается взяться за новую игровую короткометражку, что там для него, Бельмондо, есть потрясающая роль. Он и заплатить может, правда, немного: тысяч эдак пятьдесят (старых) франков. Но работа займет максимум неделю. Он согласен?

Бельмондо в нерешительности. С новичками он до сих пор не имел дела. А этот неряха с тягучим швейцарским акцентом вызывает у него подозрение. Годар настойчиво уговаривает его приехать к нему домой на улицу Ренн, где намерен вести съемки. Фильм будет называться «Шарлотта и ее хахаль». Шарлотту будет играть знакомая ему Анн Колетт, а хахаля — Роже Блен, уже снявшийся у Шаброля. Посоветовавшись с Элоди и услышав от нее вполне разумное: «Не понравится, дашь ему по роже», Жан-Поль нехотя соглашается. Впрочем, бить Годара ему не придется.

Годар был тогда критиком журнала «Кайе дю синема», этого «питомника» «Новой волны», из которого вышли такие известные режиссеры, как Ф. Трюффо, К. Шаброль, Э. Ромер, Ж. Риветт и другие. Кроме того, Жан-Люк уже сделал две короткометражки «Кокетливые женщины» и «Всех мальчиков зовут Патриками». Но они Жан-Полю неизвестны.

В фильме «Шарлотта и ее хахаль» его героя зовут Мишель, и он всячески пытается заинтересовать собой бывшую возлюбленную, произнося длинный, сумбурный монолог, в котором, в частности, доказывает, что «надо спать, чтобы снимать кино, а не снимать кино, чтобы спать», что ему обещаны контракты в Голливуде. И все время повторяет: «Значит, ты вернулась? Зачем ты вернулась? Не говори ничего, мне противно тебя слушать». Завороженная этим релаксирующим парнем, Шарлотта произносит под конец только одну фразу: «Я пришла, чтобы взять зубную пасту». И убегает к хахалю, который оглашает улицу клаксоном своего авто.

Жан-Поль легко и даже изящно двигался по комнате, превращенной в студию, произнося реплики, которые ему подбрасывал Годар, твердивший, что к озвучанию он получит отредактированный текст, пусть не смущается.

Но случилось так, что озвучивать роль Мишеля придется... самому Годару. Жан-Поль уже снимается в картине Клода Шаброля далеко от Парижа, и тот, естественно, не может его отпустить.

Сделав уже два полнометражных игровых фильма, доброжелательно встреченных критикой и зрителем («Красавчик Серж» и «Кузены»), Клод Шаброль задумал психологическую семейную драму с «криминальным оттенком» «На двойной поворот ключа». События разворачивались в провинции, в среде обеспеченной буржуазии.

В одной из главных ролей в фильме должен был сниматься любимый актер Шаброля — Жан-Клод Бриали. Но тот внезапно тяжело заболел. Откладывать съемки было невозможно. По совету Бриали Клод Шаброль обратился к Жан-Полю. Он просил его выручить. Да и роль интересная. В театре Жан-Поль не раз подменял заболевших товарищей, он знал все роли наизусть — память у него была слоновая. Сумеет ли он справиться с первой большой ролью в кино? Клод Шаброль соблазняет его не только ролью, но и солидным гонораром. И Бельмондо, как говорится, с ходу включается в работу.

Позже Жан-Поль вспоминал: «Дело было в пятницу, а съемки начинались в следующий понедельник. И вот я являюсь к продюсерам, братьям Хаким, сажусь и слышу: «Ой-ой-ой! Ну и уродец!». В то время я был вспыльчив и ушел возмущенный. Но они меня догнали. «Стойте! Мы это уладим». В результате я приступил к съемкам, не зная, что за фильм, да еще со сцены ссоры с Мадлен Робинсон. Та наверняка удивилась, откуда я такой взялся».

У него интересная роль человека по имени Ласло Ковач, который попадает в семью богатых провинциальных буржуа Марку. У главы семьи Анри Марку есть возлюбленная Леда, живущая по соседству в японском домике. Все члены семьи знают об этой связи, но по разным причинам помалкивают. Один Ласло уговаривает Анри уехать с любовницей. Меркантильные интересы и трусость мешают тому принять решение. Однажды Леду находят убитой. У всех членов семьи Марку были основания убить девушку. Только Ласло удастся «вычислить» убийцу. Им оказывается сын Анри — Ришар, который делает это из презрения к отцу и из любви к страдающей матери. Ласло убедит его сдаться полиции.

Жан-Поль играл молодого человека с сомнительным прошлым, но у которого есть жизненные принципы; это не «обманщик» из фильма Карне, скрывающий свои чувства. Ему претит лгать в мире, где все обманывают друг друга. Но и взрывать этот мир он тоже не собирается, ибо хочет жениться на дочери Марку — Элизабет. Ласло противостоит лицемерию провинциальной буржуазии, которую Шаброль разоблачает во многих картинах. Он чуточку демонизирует своего Ласло и не всегда чувствует себя уверенно. Клод Шаброль видит это и всячески его подбадривает: «Валяй, дружок! Не смущайся». Но Жан-Поля многое смущало в этом фильме, где речь шла о семье, которая сама себя разрушает. Как рассказывал режиссер, сценарий был написан по полицейскому роману, но сюжет внезапно обрел достоверный характер подлинного происшествия в районе съемок. Жан-Полю надо было водить машину, а он до тех пор ни разу не садился за руль. Однако уроки Пьера Дюкса не прошли даром. И он в целом неплохо справился со своей задачей. Шаброль остался им доволен, продюсеры — братья Хаким, меньше. Им больше нравился Андре Жосселен в роли Ришара. Именно с ним они подпишут контракт на пять картин и... просчитаются. Жосселен довольно быстро исчезнет с экрана, а Бельмондо займет на нем важное место. Если бы они тогда предложили ему любую сумму, он бы подписал контракт, не раздумывая, и оба отменно на нем заработали. Как говорил сам Жан-Поль, «они могли бы получить меня по дешевке»[12].

«На двойной поворот ключа» не имел успеха на Венецианском кинофестивале, но Шаброль уже снимает «Милашки», куда Бельмондо не позовет. Они встретятся только в 1972 году на картине «Доктор Пополъ».

И тут на горизонте опять замаячил Жан-Люк Годар, напомнив, что Жан-Поль обещал сняться в его первом полнометражном фильме. И очень красноречиво расписывает ему, какая у него там потрясающая роль. Жан-Поль только что вернулся из Алжира, где шла война и где ему предстояло проходить военную службу (он попал там в аварию и был демобилизован). В Париже Жан-Поль вместе с друзьями начал готовить представление в популярном парижском кабаре. Годар срывает его дебют на эстраде. Когда надо, Жан-Люк Годар умеет быть необычайно настойчивым и убедительным. К тому же у него есть продюсер де Борегар, с Бельмондо подпишут контракт — все честь по чести. Фильм будет называться «На последнем дыхании». Вряд ли Жан-Поль понимал, что делает решающий шаг в своей жизни.

Примечания

1. Paris Match, 2086. 1989

2. In Philippe Durant «Jan-Paul Belmondo». Paris, 1990.

3. Le cine`ma Francais, 26. 1976.

4. Там же.

5. В брошюре «Актеры французского кино». М.:БПСК, 1986.

6. Советская культура, 1991.30.3 (Из «Пари-Матч»)

7. Актеры французского кино. М.:БПСК, 1986.

8. Le Nouvel Observateur. 1964, 17.2.

9. Le Cine`ma Francais, 26. 1979.

10. Premie`re, 217. 1995.

11. Там же.

12. Там же.

О Богдановичах и их "Трудах"

Sat, 14 Feb 2009 19:02:38 GMT

В нагрузку к "Дневникам А.В. Богданович" на Сообщество Первая Русская Революция

Богданович Евгений Васильевич на Wikipedia
Богданович Евгений Васильевич на Хроносе
Русская Линия -- Памяти генерала Евгения Васильевича Богдановича
Д. Стогов "Салон генерала Е.В. Богдановича в борьбе за сохранение Империи"
Е.В. Богданович "Битва славная... Ура, Нахимов!"
Е.В. Богданович "Наварин 1827-1877 (1877)" (Rapidshare 19075 KB -PDF-)

В центре Санкт-Петербурга, на Исаакиевской площади, стоит трехэтажный особняк (дом № 9), построенный архитектором А. Ринальди в 60-е годы XVIII века для любимца Екатерины II, обер-шталмейстера Л.А. Нарышкина (1733—1799). Позже дом принадлежал поэту и камергеру И.П. Мятлеву (1796—1844), по имени которого он до сих пор называется в петербургских путеводителях «домом Мятлева».

Во второй половине XIX века особняк перешел в собственность к Евгению Васильевичу Богдановичу (1829—1914). Это была приметная в свое время фигура в ареопаге Самодержавия: генерал от инфантерии, член Совета министра внутренних дел. С конца XIX века Е.В. Богданович состоял старостой (ктитором) Исаакиевского собора в Петербурге, был почетным членом «Исаакиевского братства» и издавал различные книги и брошюры «патриотического» содержания. Женат он был на дочери егермейстера В.Н. Бутовского — Александре Викторовне (1835—1914), перу которой и принадлежит публикуемый дневник.

Это — известный документ эпохи заката Монархии в России. Он интересен в первую очередь тем, что показывает умонастроения тех элементов русского общества, которые обычно именуются консервативно-монархическими. Здесь уместно одно пояснение.

Дневник А.В. Богданович под названием «Три последних Самодержца» был издан в Петрограде через несколько лет после падения Монархии. Потом его несколько раз переиздавали, и ссылки на него стали почти ритуальными. Трудно найти книгу, посвященную последним десятилетиям существования Исторической России, где бы они отсутствовали. При этом сам оригинал дневника исчез без следа, и все воспроизведения (как и нынешнее) дублируют первую публикацию. Однако даже при беглом просмотре текста невозможно не заметить, что это — некая выжимка, произведенная неизвестно кем. В тексте пропущены не только месяцы, но и целые годы. Поденные же дневниковые записи вопиюще несоразмерны по объему: от пространных повествований до одной-двух строк.

Сейчас можно только гадать о том, какими соображениями руководствовались те, кто производил подобную вивисекцию материала. Самое правдоподобное предположение, что здесь сыграл определяющую роль идеологический ангажемент. Победившей партии большевиков и их присным, которые тогда уже полностью определяли издательскую политику в стране, требовались лишь «документы истории», подтверждающие партийный тезис о «вырождении» и «гниении» верхов накануне 1917 года. И свидетельства «ярой монархистки» А.В. Богданович пришлись как нельзя кстати. Причем, как можно заключить, были опубликованы лишь те фрагменты, которые в максимальной степени соответствовали новым, революционным представлениям.

В этой связи невольно напрашивается историческое резюме: каков же должен быть уровень воззрений подобных монархистов, если их оценки так приглянулись коммунистическим человеконенавистникам! Аналог подобной мировоззренческой «диффузии» крайне правых и крайне левых элементов политического спектра невозможно отыскать в истории.

Чета Богдановичей держала в своем доме «салон», которых тогда немало существовало в столичных особняках и где формировалось то, что называлось «общественным мнением». Именно в таких закрытых собраниях происходили встречи различного рода людей, обсуждавших, осуждавших и создававших известный общественный климат, окружавший и политических и государственных деятелей и различные значимые (и не очень) события окружавшей действительности. Порой в таких местах служебные карьеры не только создавались, но и низвергались.

В ряду этих «центров» и «центриков» влияния салон Богдановичей занимал особое место. Правда, неизвестно ни одного случая, чтобы чья-то служебная звезда закатилась или взошла благодаря усилиям генерала Богдановича и его салона. Но «общественную тень», как, впрочем, и лоск, на портрет того или иного деятеля в доме на Исаакиевской наводить умели.

Хозяева не принадлежали к кругу аристократической или бюрократической элиты. Владелец особняка получил свой генеральский чин не за военные заслуги, хотя в далекой молодости и участвовал в нескольких военных кампаниях, а за «усердие» на ниве пропаганды монархизма. Любезный, услужливый, умеющий подстраиваться в «тон» начальства, Богданович умел ладить с совершенно разными людьми, которые занимали посты министров внутренних дел в конце XIX — начале XX века. Он оставался членом Совета министра долгие годы и исправно получал субсидии из министерских фондов на свою издательскую деятельность.

К тому же он прекрасно владел, как бы теперь сказали, «мастерством пиара», умел производить впечатление большого, или, уж во всяком случае, значимого человека. Говорили, что он состоял в переписке с Царями Александром III и Николаем II, что он сообщал им регулярно свои «мысли» по делам внешней и внутренней политики. В чиновно-иерархической системе подобные связи многого стоили; здесь таилась, как некоторым казалось, перспектива получить важную «протекцию».

Конечно, во всем этом показном «величии» было много фанфаронства, а порой и явной фанаберии, но в тех условиях роль генерала казалась весьма значительной. Теперь же можно точно утверждать, что какого-либо «влияния» на Верховную Власть генерал никогда не оказывал, хотя и написал несколько писем Самодержцам. Но подлинная диспозиция была в те годы мало кому ведома, и представители чиновного мира, «на всякий случай» старались поддерживать с Богдановичем любезные отношения.

Многие из тех, кто переступал порог дома на Исаакиевской, принадлежали к сливкам петербургского чиновного «бомонда». Достаточно назвать только несколько наиболее колоритных имён: С.Ю. Витте (министр финансов, председатель Совета министров), Н.М. Баранов (петербургский градоначальник, архангельский и нижегородский губернатор), П.С. Ванновский (военный министр и министр народного просвещения), П.Н. Дурново (директор Департамента полиции, министр внутренних дел), Н.В. Клейгельс (варшавский генерал-губернатор, петербургский градоначальник), А.Н. Куломзин (управляющий делами Комитета министров), П.И. Рачковский (шеф заграничной агентуры Департамента полиции), П.К. Плеве (директор Департамента полиции, министр внутренних дел), В.А. Сухомлинов (начальник Генерального штаба, военный министр), петербургский митрополит Антоний, писатель, книгоиздатель и владелец влиятельной газеты «Новое время» А.С. Суворин.

Фигур же меньшего общественного калибра вообще трудно перечесть. Тут бывали не только министры, влиятельные чиновники, военные и полицейские чины, но и дамы света (и «полусвета»), финансовые дельцы, различного рода «деятели», но непременно с «патриотической окраской».
Принимали у Богдановичей и людей вообще, что называется, без роду и племени, которые никаких заметных постов и влияния не имели, но близко стояли к тем, кто находился на вершине властной пирамиды, особенно тех, кто служил в Царском Доме. Естественно, что кучеров, лакеев и камердинеров за общий стол не сажали, но они получали щедрое «вспомоществование», так как приносили Богдановичам свежую информацию об интимной жизни своих Хозяев. Не беда, если эта «информация» в силу своей немыслимости во многих случаях напоминала баснословные сказания — информаторы знали, за что им платили, и, стараясь угодить «благодетелям», сочиняли небылицы.

Генерал и его жена с жадностью слушали и верили всему, что порочило власть, но особенно — Корононосителей. Самое потрясающее во всей этой истории, что хозяева салона называли себя «монархистами», но с каким-то страстным мазохизмом безоговорочно принимали на веру практически всё, что дискредитировало и порочило Верховную Власть. Это особенно ярко проявилось в распутинской истории, которая вся, в том виде как ее изобразила на страницах дневника А.В. Богданович, не просто тенденциозна, но и полностью лжива. Подобная аберрация зрения и восприятия — знак деградации, показывающей со всей неприглядностью степень вырождения тех, кто считался записным «хранителем исторических основ».
Естественно, что этот процесс эрозии убеждений неминуемо вел к убыванию энергии в рядах «монархистов». «Дело монархии» впервые за многие века переставало быть «делом жизни» для тех, кто именовал себя монархистами, роняя слезу при исполнении гимна «Боже, Царя храни!». Когда же надо было доказать на деле свою преданность, встать на защиту и Монарха и Принципа, то выяснилось, что в столице Империи таковых уже фактически не имелось.

Вся фабула Февральской революции 1917 года показала воочию, что в Петербурге-Петрограде защищать «исконные основы» уже было некому. Потом, когда кое-кому из числа «преданных монархистов»-очевидцев тех дней удалось выбраться за пределы обезумевшей России и очутиться на чужбине, некоторые взялись за перо и начали поливать грязью Убитых Венценосцев. Общий мотив в таких писаниях всегда один: на Престоле оказалась «не тот Царь». Про свою никчемность, про свое предательство старались не вспоминать; никто не покаялся.

Богдановичам повезло. Они не дожили до «торжества свободы». Они умерли тихо и мирно в своем особняке и удостоились похорон «по первому разряду». Правда, вскоре после того как пал «плохой Царь», могилу супругов Богдановичей разорили, прах выбросили из могил и место сровняли с землей. Но это уже другая тема...

Карьерный интерес заставлял многих лиц, занимавших весьма заметные посты в административном аппарате, посещать дом на Исаакиевской и делиться с хозяином определенной информацией и последними новостями из коридоров власти. Новости эти порой являлись всего лишь слухами и сплетнями, но чета Богдановичей любого рода вести принимала, а некоторые, особо приглянувшиеся, потом передавала другим визитерам. Однако не только это определяло тягу к этому салону. Имело свое значение, так сказать, «качество приемов», или, по тогдашнему определению, дневных (полуденных) завтраков (ланчей). А оно отвечало самым придирчивым вкусам.

Один из усердных посетителей салона в последние годы его существования Л.А. Тихомиров (1852—1923) — бывший революционер-народник, ставший с годами рьяным монархистом, объяснил причины тяги к салону на Исаакиевской:

«Во-первых, Богдановичи жили в весьма центральном пункте... Заходить к ним было удобно. Во-вторых, у Богдановичей бывали на завтраках разные влиятельные его приятели из высших учреждений, иногда даже министры. Гости сами собой создавали интересный круг, который привлекал каждого из них. Можно было встретить нужного человека, разузнать кучу новостей во всех ведомствах. Сам Богданович, в высшей степени осведомленный, мог многое сказать, посоветовать и даже помочь рекомендацией».

Это была одна часть дела, не менее важную роль играла и другая.

«Завтраки его были очень хороши. Это был целый обед. Прежде всего, прекрасная, разнообразнейшая закуска, потом горячее, жаркое, рыба, десерт, после завтрака — кофе в гостиной. За завтраком были всегда превосходные вина; некоторые Богданович выписывал прямо из Франции. Часто у него бывали и редкости, которые ему присылали приятели, например, какая-нибудь горная коза и тому подобная дичь».

Ясное дело, что при такой щедрости, обилии и изысканности требовалось иметь немалые средства. «Выписывать вины из Франции» могли позволить себе весьма состоятельные люди. Источник финансового благополучия четы Богдановичей не ясен. Хорошо известно, что в число владельцев богатых имений и в разряд промышленных или финансовых «акул» России генерал не входил. Вполне вероятно, что щедрые застолья оплачивались из тех средств Министерства внутренних дел, которые выделялись генералу на «патриотическое» воспитание. Объем этих сумм неизвестен, но надо думать, что он был весьма существенным, так как приёмы на Исаакиевской продолжались многие годы.

Торговля «патриотизмом» приносила неплохие дивиденды...

Задолго до информационной революции генерал и генеральша прекрасно усвоили, что информация — мощное оружие в борьбе за собственное самоутверждение, способ играть заметную партию в обществе, на которую они другим путем никак претендовать не могли. В своем дневнике А.С. Суворин (1834—1912) занес впечатления от встречи с Е.В. Богдановичем во время коронации Николая II в мае 1896 года в Москве.

«Богданович с своей свояченицей здесь с картинами. Вот комическое лицо. Я ему сказал сегодня по поводу раздачи его бесплатных книжек (он собирает за них деньги. При прошлом Царе ему выдали 10 000 за эти портреты, где в середине Божия Матерь, а по бокам Государь и Государыня, чтоб народ молился на Богородицу и уже, кстати, на Царя и Царицу), что он воображает, что Николай II коронован не один, а вместе с Богдановичем, и что как это странно, что пишут о коронации Государя и не пишут о коронации Богдановича... Вот некому изобразить этого удивительного плута и лицемера».

Несмотря за столь уничижительную оценку личности Богдановича, А.С. Суворин регулярно посещал салон на Исаакиевской. Хозяин влиятельной столичной газеты делал это исключительно для того, чтобы «быть в курсе» последних слухов, а при необходимости и самому «запустить в публику» нужную «новость»...

Евгений Васильевич и Александра Викторовна были не только супругами, но и полными единомышленниками. У них никогда не было каких-либо «идейных» разногласий. Они так за многие десятилетия супружества слились воедино, что и ушли с грешной земли почти синхронно: мадам Богданович умерла в декабре 1914 года, пережив супруга всего на три месяца...

Генерал служил приманкой для визитеров своего салона, а супруга «держала стол» и занимала гостей в случаях нездоровья хозяина дома. В последние годы хозяин дома часто болел, почти полностью ослеп, иногда даже не выходил к гостям, а некоторые, особо доверенные или важные, допускались к нему в спальню. Там полумертвый генерал произносил свои гневные монологи, ругал, разоблачал и клеймил «многочисленных прохвостов», «проходимцев» и «негодяев», которые, как ему казалось, окружали трон. Правда, существовало одно незыблемое правило: в салоне никогда нельзя было критиковать действующего министра внутренних дел. Опасно было: вдруг в субсидии откажут...

Александра Викторовна конечно же была полностью согласна с мужем, а вечером заносила наиболее яркие впечатления от встреч и общений в свой дневник. В своем эмоциональном угаре хозяйка порой шла в своей ненависти дальше хозяина, призывая, например, гостей «убить Распутина». Генерал же такого остервенения не достиг. Он только написал незадолго до смерти письмо Николаю II, призывая изгнать Григория Распутина из Царского окружения.

Если поверить суждениям четы Богдановичей, то все три Самодержца, жизнь и деятельность которых протекала на их глазах, были один хуже другого. А каким же должен быть «настоящий» Русский Царь, Помазанник Божий? Ответа на этот вопрос нельзя найти в дневнике. Все плохие, и всё плохо — как рефрен звучит и звучит; это своего рода «мировоззренческое кредо».

Конечно, генеральше, как и ее обеспокоенному супругу, и в голову не приходило, что своим благополучием — особняком, наполненном французской мебелью в центре столицы, штатом многочисленной прислуги, вояжами в Биарриц, Баден-Баден, Карлсбад, Париж, и конечно же богатыми застольями они обязаны не своим дарованиям или умениям, каковых не имелось, а именно той власти, которая постоянно подвергалась ими поношениям.

Этот распад монархического сознания и эрозию национального инстинкта замечательно и отразили записи Александры Викторовны. Дневник не столько описание событий и «политического закулисья» — здесь много умышленных и неумышленных искажений, извращений и просто лживых измышлений. Важна не событийная канва, а интерпретации, комментарии, выводы; здесь мадам Богданович невольно отразила то болезненное состояние, в котором находились «люди старого закала». По сути дела — это диагноз смертельной болезни русского монархизма периода заката Монархии.

Что же касается конкретных сведений, зафиксированных в дневнике А.В. Богданович, то многие из них, как уже упоминалось, — только слухи. Чего стоит, например, утверждение о том, что в инспирировании беспорядков в Петербурге принимал участие один из членов Императорской Фамилии (запись от 12 февраля 1879 года). Того же легендарного качества утверждения о том, что С.Ю. Витте — «тёмная личность», «аферист», «взяточник» (29 февраля 1892 года).

Или вот, скажем, запись 27 марта 1891 года: «Рассказывают, что Великий князь Михаил Михайлович женился на дочери Нассауской, т.е. дочери Тани Дуббельт (Пушкиной). Женился, не просясь Государя, поэтому вычеркнут из списка русских офицеров». Здесь всё верно, кроме... кроме того, что у А.С. Пушкина не было дочери Татьяны, а была дочь Наталья (1836—1913), которая состояла в браке с сыном Начальника штаба Корпуса жандармов пушкинской поры М.Л. Дуббельтом (правильное написание — Дубельт). Ее дочь от второго брака с герцогом Нассауским, внучка А.С. Пушкина, и стала женой внука Николая I.

Центральная часть записей А.В. Богданович — жизнь «правящих сфер»; эта тема особо занимала хозяев особняка на Исаакиевской площади. С пристальным вниманием здесь ловили известия о перемещениях на высших ступенях чиновной лестницы, стремясь увидеть в таких вестях изменения государственного курса, пытались предугадать будущее. Трудно назвать сколько-нибудь заметную фигуру на «сановном Олимпе», оставшуюся вне поля зрения Александры Викторовны. Оценивались они исключительно в категориях «хороший-плохой», что соответствовало понятиям «наш-не наш». Так как автор вела свои записи более тридцати лет, то характеристики отдельных лиц менялись. Те, которым когда-то выставлялись лишь плохие «баллы», со временем начинали вызывать симпатии, и — наоборот.

Но существовали примеры и стойкого неприятия, на характере которого влияние времени не сказывалось. Так было с К.П. Победоносцевым (1827—1907), занимавшим влиятельный пост обер-прокурора Святейшего синода четверть века (1880—1905). Один из блестящих русских юристов, профессор Московского университета, он являлся одной из ключевых фигур монархического истеблишмента при трёх Монархах. И всегда, невзирая на поветрие времени, занимал твердую консервативную позицию. Его никак нельзя было обвинить ни в беспринципности, ни в либеральных поползновениях.

Хотя в доме Богдановичей обер-прокурор никогда не был, но его стойкое неприятие не только радикализма, но и либерализма, объективно делало его «своим» для хозяев особняка на Исаакиевской. Но происходило совсем наоборот. Генеральская чета К.П. Победоносцева, мягко говоря, «терпеть не могла» и постоянно со сладострастием инсинуировала по его поводу. Ларчик, как говорится, просто открывался. Победоносцев не питал никакого расположения к генералу Богдановичу, и не только никогда не симпатизировал ему и его протеже, но наоборот. Считал всю шумную деятельность по изданию лубочных картин и дешевых книжонок пустой тратой времени и средств. Такого хозяева нарышкинского особняка никому не прощали...
Дневник А.В. Богданович порой представляет собой занятное чтение, точнее говоря, даже не чтение, а именно чтиво. «Тайны закулисья» — интриги, махинации, хищения, адюльтеры, эпатирующее поведение — всегда, во все времена интересовали читающую публику. Однако надо всегда помнить, что взгляды любого современника на события окружающей действительности, их причины, восприятия людей — неизбежно субъективны, индивидуальны. Это касается как мемуаров, так и дневников. В этом смысле дневник А.В. Богданович не представляет исключения.

Ссылаться на мнение генеральши и подтверждать им любой общеисторический вывод — недостоверно и неправомочно. Монархия в России пала не потому, что были «плохие» министры, что кто-то сколько-то украл, а кто-то принял не то решение. Таких вещей в русской истории, да и не только в русской, было всегда предостаточно. Монархия пала не по этим причинам, а потому, что высшее общество, пресловутый «столичный бомонд», был насквозь пронизан и пропитан мелкими сиюминутными страстями и личными страстишками.

Здесь разучились видеть в Миропомазанном Царе — фокусе всей русской государственности — фигуру исключительную, сакрально осененную. Потому и воспринимали его лишь как обычного человека, наделённого, как представлялось в соответствии с модными западноевропейскими эгалитаристскими умонастроениями, безбрежной властной прерогативой. И всё. Отсюда и уничижительные сплетни, и дискредитирующие слухи, которые становились желанным занятием и смыслом времяпрепровождения в кругах чиновной и аристократической элиты.

«Монархисты по происхождению и должности» забыли незыблемый православный канон: «Царь — устроение Божие». Потому не молились за Царя, а посылали по его адресу чуть ли не проклятия. Здесь уже речь шла не о каком-то монархизме, а о преданности немеркнущим ценностям Православия, с которым эти господа расстались давно. Этот закат русского монархизма, предвещавшего крушение Монархии, так выразительно и зафиксировали дневниковые записи Александры Викторовны Богданович.

Александр Николаевич Боханов 2008